Челси Ярбро – Служитель египетских богов (страница 10)

С искренними и самыми добрыми пожеланиями,

ГЛАВА 3

Мадлен де Монталье подкатила к роскошной вилле Ямута Омата часа через два после начала приема, приглашение на который она получила как участница экспедиции Бондиле.

Выйдя из экипажа, она бросила взгляд на кучера.

— Кюртиз, через два часа, будь добр.

Кучер дотронулся до полей шляпы.

— Разумеется, мадам, — сказал он, прежде чем свистом пустить тройку лошадей вскачь.

Слуги несколько растерялись, увидев, что к ним поднимается женщина с неприкрытым лицом и без приличествующего сопровождения. Тем не менее эта особа была явно достойна чести считаться гостьей хозяина, судя по дорогому платью бледно-лилового шелка и гарнитуру из драгоценных камней. Плечи незнакомки укутывала кисейная шаль, тонкая, как дуновение ветерка, темные волосы были уложены в изысканную прическу, из которой словно бы ненароком выбивались три завитка. Она взглянула на носителя самого пышного и большого тюрбана и мелодичным голосом произнесла:

— Сожалею, что я так опоздала.

— Мой хозяин будет рад вас принять, — поспешно ответил слуга и торопливо отвесил поклон. — К несчастью, вы пропустили ужин.

— Как прискорбно, — уронила надменно Мадлен. — Будьте любезны, представьте меня мадам Омат и ее мужу, если это удобно и если они не слишком уж заняты с другими гостями.

Слуга вновь отвесил поклон.

— Прошу вас следовать за мной, — произнес он на очень хорошем французском.

— Как тут красиво! — вполне искренне восхитилась Мадлен, входя в дом. — Ваш хозяин, должно быть, счастливец.

— Аллах проявляет к нему благосклонность, — уклончиво ответил слуга, указывая на небольшую приемную. — Если угодно, подождите здесь, я сейчас приведу мадемуазель Омат.

— Мадемуазель? — удивленно переспросила Мадлен. — Как это понимать?

— К несчастью, мой хозяин вдовец, — ответил слуга, изобразив нечто среднее между египетским и европейским поклонами.

— Печально, — отозвалась Мадлен, невольно опешив. От своих слуг ей было известно, что зажиточным мусульманам по законам Корана дозволяется иметь четырех жен. Куда же они подевались? Неужели ушли из жизни? Или это всего лишь поза, удобная выдумка для европейских гостей? Решив чуть позже сыскать ответы на эти вопросы, она с восхищением принялась разглядывать чашу, инкрустированную стеклом и камнями.

— Говорят, эта чаша из усыпальницы верховного жреца Исиды, — произнесла юная девушка, появляясь в дверях. — Вы мадам де Монталье? Я мадемуазель Омат.

Мадлен обернулась и поприветствовала вошедшую легким светским поклоном.

— Простите, что опоздала. Надеюсь, я не нарушила ваших планов?

— Ничуть. Полагаю, у вас не возникло каких-либо трудностей по дороге? — поинтересовалась Рида Омат и с видимым напряжением поклонилась.

— О нет, никаких. Просто мне обязательно нужно было доделать кое-какие дела, а на это ушло больше времени, чем я предполагала. — Мадлен обвела взглядом комнату. — Прелестная гостиная.

— Отец будет рад, что она вам понравилась, — сказала девушка, сделав несколько неуклюжих шагов. — Не привыкла пока к каблукам, — призналась она.

— Понимаю, — сказала Мадлен. — Кажется, вы первая египтянка, какую я вижу в европейском наряде. Это так неожиданно.

— Вас не оскорбляет мой вид?

Мадлен покачала головой.

— Ни в малейшей степени. Наоборот, мне даже приятно. Это платье вам очень идет.

— Правда? — искренне обрадовалась Рида. — У меня их так мало, и почти все они плохо на мне сидят. Отец уверяет, что это не так, но я-то ведь не слепая. — Она потеребила края наброшенной на плечи шали. — Это единственное, что мне привычно. Все остальное… такое необычное.

— И наверное, не очень удобное? — догадалась Мадлен.

— Не очень, — призналась Рида. — И потом, я все время помню, что стоит мне появиться в таком виде на улице, как меня тут же забросают камнями.

Мадлен вскинула руку в протестующем жесте, хотя в душе признавала, что это именно так.

— Значит, вы носите что-нибудь европейское только здесь — и больше нигде?

— Я одеваюсь так, когда меня просит отец. Он знает, как мусульмане относятся к этому, он ведь и сам мусульманин, хотя и не раб отживших свое догм. — Девушка произнесла последнее скороговоркой, словно не понимая значения слов, и в ее огромных глазах отразилось смятение. — Простите. Я забыла о своих обязанностях. Вы же гостья и должны чувствовать, что вам здесь рады.

— А я и чувствую, — сказала Мадлен. — Искренность лучшее проявление чуткости.

Рида замахала руками.

— Я злоупотребила вашим вниманием. Мне следовало бы проявить больше заботливости. Хотите, я прикажу принести угощение?

«Французский наш безупречен, но принимать комплименты мы еще не умеем», — подумала Мадлен про себя, а вслух быстро сказала:

— О нет, благодарю. К сожалению, я страдаю одним неприятным недугом, весьма обедняющим мой рацион. Я вообще стараюсь есть в одиночестве, чтобы ненароком не отправить в рот что-нибудь лишнее. — Она протянула руку молоденькой египтянке. — Получив ваше приглашение, я была польщена, но… вот ведь что любопытно. Мне казалось, у вас не принято… приглашать одиноких женщин на званые вечера.

Рида Омат взволнованно закивала:

— Вы правы, мадам, вы правы. Я хочу сказать, в большинство наших домов… вас без мужчины просто бы не впустили. Да и египетским семьям не часто доводится развлекать заморских гостей, но так уж вышло, что мой отец ведет дела с европейцами еще со времен вторжения Наполеона и кое-что из французских обычаев пришлось ему по душе. — Она показала на свое платье. — У моих соседок подобных нарядов нет. Они ходят в одежде, какую носили, наверное, и до потопа.

— Да я успела заметить, — кивнула Мадлен, но любопытство ее только усилилось. — Я могу понять, что мусульманин, имеющий дела с европейцами, может посчитать для себя удобным что-то у них перенять, но никогда не слышала, чтобы эти новые веяния затрагивали членов его семейства. Весьма необычно видеть мусульманскую девушку в таком облачении, даже если она всего лишь угождает отцу. — Увидев испуг на лице египтянки, Мадлен продолжила — Я не хочу расстраивать вас, мадемуазель Омат, но, должна признаться, это меня удивляет. Прошу вас, не думайте, будто мои слова заключают в себе насмешку или неуважение по отношению к вам. Не сомневайтесь, многих из сегодняшних ваших гостей терзают те же вопросы.

— Точно так же, как их терзают вопросы о вас, — неожиданно выпалила Рида Омат. — Да-да. Я слышала разговоры. Отец велел мне не обращать на них внимания, но… уши мои все равно остаются открытыми.

Улыбка Мадлен сделалась почти ангельской.

— Вот как? И что же обо мне говорят? Пожалуйста, расскажите.

Лицо Риды помрачнело.

— Говорят, что вы сбежали от мужа, что вы здесь для того, чтобы… чтобы… познать удовольствия. Говорят, вы ищете себе любовника, чтобы отомстить своему супругу.

Собственные слова привели девушку в такое смятение, что Мадлен невольно рассмеялась.

— У меня нет мужа, мадемуазель Омат, — сказала она ласково. — И никогда не было. И ни от кого я не убегаю. Никому не мщу. На самом деле я занимаюсь тем, что интересует меня больше всего: изучаю прошлое. — Она подошла к девушке. — А удовольствия, на которые тут намекают, касаются только меня.

Теперь Рида смутилась совсем, глаза ее — карие и огромные — излучали печаль. Она отпрянула от Мадлен, непрерывно теребя бахрому роскошной шали, укрывавшей ее полудетские плечи.

— Простите меня… я забылась. Даже не знаю, как это получилось. Отец очень расстроится…

Мадлен мягко ее перебила:

— Ваш отец ни о чем не узнает.

— Что? — Рида обернулась и уставилась на Мадлен.

— У меня нет причины обсуждать в беседе с хозяином этого дома то, что я услышала от вас. Я понимаю, обо мне ходят разные сплетни, и вполне естественно, что некоторые из них дошли до ваших ушей. Я могу лишь благодарить вас за прямоту, ведь вы отважились вслух произнести то, о чем другие предпочитают шушукаться втихомолку. — Она дала время Риде обдумать свои слова. — А теперь не окажете ли мне честь представить меня своему отцу?

Девушка удивленно сморгнула.

— Отцу? — Она встрепенулась. — Да-да, конечно. Буду рада. Прошу. — Рида пошла было к двери, но тут же остановилась. — Вы правда не сообщите ему о моем дурном поведении?

— Я ведь уже сказала, что не стану это делать, — с иронической строгостью ответствовала Мадлен.

— При других обстоятельствах я бы и рта не раскрыла. Просто… вы меня потрясли. Вы так молоды, так красивы. Я ожидала встретить даму постарше… ну… не такую, как вы.

— Я не так молода как вы думаете, мадемуазель, — сказала Мадлен.

Зал для приемов оказался огромным. Его величие подавляло. Колонны из зеленого мрамора, пол с мраморной головоломной мозаикой, четыре огромные хрустальные люстры — всего этого было словно бы чересчур много для полусотни гостей. Тут же играл небольшой ансамбль из пяти музыкантов, но танцевали всего несколько пар.

— Отец, — обратилась к хозяину дома Рида Омат, проведя Мадлен через зал, — пришла твоя последняя гостья.

Ямут Омат был одет в строгий вечерний костюм и, если бы не тюрбан, вполне мог сойти за итальянца. Он стоял чуть в стороне от гостей, сверля их пронзительным взглядом.

— Мадам де Монталье, наконец-то, — произнес он. — Вы не нуждаетесь в представлении.

Мадлен придержала резкое замечание, готовое слететь с языка, и в церемонном реверансе присела перед хозяином дома.