Челси Ярбро – Отель «Трансильвания» (страница 49)

Сен-Жермен кивнул.

— Спасибо, Роджер, — сказал он. — Я скоро закончу.

Он снова повернулся к Эркюлю:

— Помни, что я сказал. Если ты веруешь, зайди сегодня же к исповеднику.

Губы кучера побледнели, но ответ его был спокоен:

— Я повидаюсь со священником в течение часа, В Сен-Сюльпис или в Сен-Жермен-де-Пре.

— Хорошо. Но не открывай там больше, чем должно. Ты не можешь просить за Сен-Себастьяна.

— Я будут просить лишь за себя, — уронил Эркюль и неуклюже заковылял к выходу.

Когда он ушел, в комнате воцарилось молчание. Роджер демонстративно разглядывал потолок, Сен-Жермен смотрел на огонь, теребя своей узкой рукой кружева на поднятом вороте египетского халата.

— Ты, похоже, полагаешь, что с моей стороны неблагоразумно так доверяться Эркюлю? — спросил наконец граф.

— Боюсь, да.

— Я однажды доверился тебе, Роджер, еще не зная тебя.

— И правильно сделали.

Сен-Жермен поднял брови.

— Ты сомневаешься в Эркюле? Но почему?

— Хозяин, Эркюль — слуга Он всегда служил Сен-Себастьяну. Барон обидел его, это так. Но существует опасность что, увидев своего бывшего господина, слуга инстинктивно вернется к своим обязанностям и примется ему угождать.

— Может, и так, — мягко сказал Сен-Жермен. — Но, видишь ли, я все же считаю, что он нас не предаст. Думаю, ненависть в нем сильнее застарелой привычки. Обиды в душах пылают дольше, чем дрова в очаге.

Роджер покорно кивнул, но было заметно, что сомнений своих он не оставил.

— Ладно, пошли, — сказал граф, встряхиваясь. Пляска языков пламени чуть было вновь не заворожила его. — Сначала ванна, потом принесешь дарохранительницу.

Роджер отступил в сторону, давая господину пройти.

Письмо аббата Понтнефа маркизу де Монталье.

Отправлено 4 ноября и возвращено аббату графиней д'Аржаньяк 17 декабря 1743 года.

Мой дорогой кузен, приветствую вас во имя Господа нашего и пресвятой Девы-заступницы.

Довожу до вашего сведения, что разговор, который вы мне поручили провести с вашей возлюбленной дочерью, не состоялся. Несомненно, ее одолело девическое смущение, и она не пожелала обсуждать со мной такой деликатный вопрос. Ваше письмо с уведомлением о намерениях маркиза Шеню-Турея объяснило мне многое, и я очень надеюсь, что Мадлен осознает, какую честь оказывает ей этот утонченный молодой человек.

Я намереваюсь выслушать ее исповедь в среду или в четверг и вновь попытаюсь обратить ее мысли к радостям брака и во многом отрадным обязанностям супруги. Она прочла мое письмо, в котором я касаюсь этих вопросов, и сообщила, что находит его весьма поучительным.

Ранее вы упоминали о ее любознательности, и я рад сообщить вам, что Мадлен продолжает усердно читать. Ее тяга к истории несомненно похвальна, хотя в этих книгах встречается много такого, о чем молоденькой барышне лучше бы и вовсе не знать. В самом деле, печально сознавать, что большая часть исторических манускриптов сообщает нам о прискорбных вещах, не очень достойных для обсуждения в обществе воспитанных и благородных людей. Впрочем, Мадлен говорит, что все эти вещи ее многому учат, что ей становятся внятны причины наших скорбей и что у нее открылись глаза на истинную природу человеческой сущности. В том, что ранее смущало ее, она ныне усматривает подлинные признаки человечности.

Вы очень трогательны в своих заботах о вашем чаде, Робер. Я знаю, именно ваша любовь в огромной мере способствовала тому, что Мадлен стала такой, какова она есть. Но не только ее участь волнует меня, но и ваша. Вспомните, как часто я призывал вас исповедаться, чтобы вновь быть принятым в лоно матери-церкви. С тем же пылом, с каким вы печетесь о Мадлен и о ее будущем, вам следует обратиться к помыслам о себе. Подумайте, Робер, о страшной пустоте, которая разверзнется перед вами, если бракосочетание вашей дочери состоится без вас. Подумайте о стыде, который охватит Мадлен, когда она в этот самый радостный для нее день пойдет к причастию без своего возлюбленного родителя. Подумайте о ваших внуках, которые скоро появятся. Разве вы не хотите, чтобы они пользовались защитой святой церкви и принимали участие во всех церемониях и обрядах, сообщающих нас с нашей заступницей и искупителем всех наших вин?

Я ревностно молюсь о том, чтобы вы поскорее облегчили свои душевные муки исповедью и покаянием, мой дорогой кузен. Это важно не только для меня и вашей возлюбленной дочери, но это жизненно важно для вас. Ваша душа стоит пред угрозой проклятия. Наше время с годами становится все более драгоценным нашим имуществом, ибо мы старимся и не знаем момента, когда ангел смерти нас посетит.

Поверьте, я ежедневно прошу Господа нашего и пречистую Деву коснуться вашего сердца и подвигнуть к насущно необходимым шагам. Срок, великодушно на то вам отпущенный, уже истекает. Во времена менее просвещенные с вами за подобную проволочку обошлись бы очень сурово, и даже ныне в Испании вы были бы поставлены в весьма неприятное положение. Разумеется, темные дни Торквемады[18] минули, но инквизиция там все еще не опустила своей карающей длани. Мы — существа слабые, нам мучительны даже страдания телесные, однако они ничто по сравнению с тем, что ждет наши души в аду. Не думайте, что вас обойдет эта чаша. Покайтесь сегодня, и вы избавитесь от будущих мук.

Но… довольно о том. В конце моего послания позвольте заверить вас, что я с нетерпением жду случая поговорить с вашей дочерью, дабы убедить ее сделать желания ниспосланного ей небесами супруга своими собственными и возлюбить закон его и кары его с тем же благоговейным трепетом, с каким мы трепещем перед бичом, очищающим нас от грехов.

С верою и молитвою остаюсь в мире сем вашим кузеном по крови и братом во Христе,

ГЛАВА 7

В уютной столовой особняка д'Аржаньяков всяческие предлоги для поддержания беседы были давно исчерпаны. На своем конце стола Жервез открывал вторую бутылку бордо, не обращая никакого внимания на рыбное филе с грибами и свежим омаром, проваренным в масле. Ни это изысканное блюдо, ни два овощных салата, один из которых был приготовлен по-генуэзски, не могли отвлечь его от соблазнительного напитка. Он покосился на буфет, заставленный ожидавшими своей очереди закусками, и шумно вздохнул.

— В чем дело, Жервез? — спросила Клодия, бросив короткий взгляд на брата, сидевшего возле нее.

— Ничего, ничего…

Он поднял свой бокал и повертел его в пальцах, любуясь цветом вина.

— Просто время в хорошей компании идет чересчур быстро. Пробило девять, а я договорился с Ламбогаренном на десять. Пожалуй, покончить с ужином вам придется уже без меня. Уверен, брату с сестрой есть о чем поболтать с глазу на глаз. А если все уже пересказано, Клодия, что ж… вы можете перемыть мне косточки сызнова. Жалуйтесь на меня, если хотите, говорите, какой я черствый и вздорный… короче, делайте что угодно — мне все равно.

Покачиваясь, он стал было подниматься из-за стола, но непослушные ноги плохо его держали. Ему пришлось сесть, когда в помещение быстрым шагом вошел лакей и направился прямо к столу.

— В чем дело? — грозно потребовал объяснений Жервез.

Лакей, запинаясь, промямлил:

— Тут… принесли письмо, господин. Его… ведено передать лично в руки.

— Я прочту его в желтом салоне, — недовольным тоном сказал Жервез, припоминая проигранное пари. Шесть тысяч луи — высокая ставка. Лицо его стало мучительно багроветь. Откровенно говоря, спор вышел дурацкий. — Гусь должен был победить, — пробормотал он, восстанавливая в памяти гонку зайца с гусем. — У гуся ведь есть крылья.

— Дорогой? — произнесла Клодия с беспокойством.

— Прошу меня извинить, — осмелился прервать хозяев лакей, — но письмо не для графа. Его велено вручить маркизу де Монталье.

Робер с удивлением обернулся.

— Мне?

Сердце его испуганно екнуло. Не случилось ли чего плохого с Мадлен? Но что с ней может случиться в гостях у Шеню-Туреев?

— Спасибо, любезный.

Он протянул за письмом руку и взял плотный конверт, раздумывая, куда бы его положить. Верх неприличия — заниматься почтой во время трапезы.

— Нет-нет, Робер, прошу вас, прочтите его, — Клодия повернулась к лакею. — Кто принес письмо?

— Слуга в темно-синем и красном, — ответил лакей. — Я не разбираюсь в ливреях.

Но Робер де Монталье разбирался. Его лицо стало мертвенно-белым, а руки вдруг задрожали. Разбирался, видимо, в них и Жервез, ибо резко качнул головой. И дернуло же его пригласить на именины девчонки барона! Неприятностям теперь не будет конца.

— Похоже, это от Сен-Себастьяна, — заявил он с независимым видом, показывая тем самым, что с него взятки гладки.

— От него, — тихо ответил Робер. Пятилистник, оттиснутый на воске, запечатывавшем конверт, подтверждал его худшие опасения. — Вы не против? — спросил он сестру, затем сломал печать, развернул вложенные друг в друга листки и углубился в чтение, водя по строчкам глазами так медленно, словно ему приходилось переводить содержание загадочного послания с трудного иностранного языка.

— Ах, Матерь Божия! — вскрикнула Клодия, увидев, как исказилось вдруг лицо брата и каким яростным сделался его обычно спокойный и чуть опечаленный взгляд. — Неужто что-то стряслось с Мадлен?

— Стряслось, дорогая. Вы правы.

Робер медленно скомкал оба листка и внезапно с проклятием отшвырнул их от себя. Он вскочил со стула так резко, что опрокинул бокал, и огромная лужа бургундского залила белоснежную дамасскую скатерть.