Челси Ярбро – Отель «Трансильвания» (страница 15)
— Я не помню, — ответил Сен-Жермен, опять отворачиваясь. — Когда в Риме правил Цезарь, я был уже стар. Я беседовал с Аристотелем. Эхнатон восхищался статуей Нефертити, которую я изваял. Ныне столица его в руинах, но я бродил по ее улицам, когда она была еще молода.
— Как же случилось, что вы не умерли? — спросила Мадлен, чувствуя, что ладони ее холодеют.
— Я умер однажды… очень давно. Смерть необъятней, чем жизнь. И потому жизнь ценней, ибо она мимолетна.
Глаза Мадлен налились слезами. В голосе Сен-Жермена слышалась такая пронзительная тоска, что сердце ее разрывалось от жалости.
— О, только не надо меня жалеть! Я шел к осознанию истинных ценностей очень непросто. Временами мой разум погружался во тьму, и я купался в крови. Я искал жестокости, войн. Я с омерзением вспоминаю римские игрища. А позднее, вернувшись на родину, я отнимал у людей жизнь из, как это принято говорить, патриотических побуждений.
Сен-Жермен быстро взглянул на девушку.
— Как видите, мои нынешние прозрения оплачены дорогой ценой.
— Неужели бессмертие несет в себе столько печали? — прошептала она.
— Я не бессмертен. Эликсир жизни, — добавил он, прикасаясь к пламенеющему у горла рубину, — восстанавливает мои силы и не дает умереть.
— Вы прожили столько столетий и все же беспокоитесь обо мне. Почему? — спросила девушка тихо. Ответ был не нужен. Она его знала.
— Потому что вы стали мне дороги, — так же тихо ответил он.
Мадлен всмотрелась в лицо мужчины, стоящего перед ней, и увидела то, чего раньше не замечала. Матовый блеск его кожи, подобный свечению, исходящему от древних папирусов, явственно говорил об истинном возрасте графа.
— В юности, — произнес Сен-Жермен, пристально глядя в ее глаза, — я был, что называется, долговязым. Теперь я едва ли могу считаться человеком среднего роста. Пройдет лет четыреста, от силы пятьсот, и я сделаюсь карликом.
Он подошел ближе к Мадлен, протянул руку и нежно коснулся ее щеки.
— Сен-Жермен, — еле слышно шепнула она, накрывая его пальцы ладонью.
— Не искушайте меня, Мадлен. Вы не понимаете, с чем столкнулись…
Сделав над собой усилие, он опустил руку.
— Идемте, я отведу вас к тетушке.
Граф отступил и указал глазами на дверь.
— Запомните все, что тут говорилось о Сен-Себастьяне, и остерегайтесь. Я буду вас охранять, но зло коварно — вслушивайтесь в себя. Ум и проницательность — лучшая ваша защита. Если придется взывать о помощи — спрячьте гордость в карман. Кричите — и я услышу.
Мадлен досадливо передернулась и коснулась его руки.
— Этот эликсир жизни, — пристально глядя на графа, спросила она, — как вы его добываете? Сен-Жермен замер, восхищаясь ее отвагой.
— Я его пью, — жестко произнес он. — Спросите Люсьен Кресси.
— Так я и думала, — кивнула Мадлен. — В этом причина ее болезни?
— Нет, — глухо ответил граф, отнимая руку и отступая. — Это скрашивало ее одиночество. В противном случае я бы даже не приблизился к ней.
— Она знала, что это вы?
Сен-Жермен усмехнулся.
— Ей снились сны, дорогая. Дивные, чарующие сны. На какой-то миг она расцветала. Но приходило утро, и все возвращалось на круги своя.
Граф надолго умолк.
— Добрые сестры рассказывали нам о ночных наваждениях. О мерзких порождениях мрака, пьющих кровь христиан. Но вы сказали, мадам де Кресси это вовсе не претило?
Граф проклял барьер, стоящий между ним и этой любопытствующей особой.
— Несомненно, — сухо ответил он.
На лице ее промелькнуло лукавое выражение.
— Ах, Сен-Жермен, у моего колье опять сломалась застежка, — сморщив носик, прошептала Мадлен. — Она немилосердно царапает кожу. Посмотрите — там, кажется, кровь.
Взгляд графа невольно метнулся к ее горлу, глаза его потемнели.
— Разве не вы собирались подсунуть мне овцу или лошадь?
Слова, которым он попытался придать оттенок иронии, прозвучали как мольба о пощаде.
— Только если вам понадобится больше, чем во мне есть.
Сен-Жермен рассмеялся, но уже с искренним восхищением.
— Мне нужно не больше бокала. Но… это небезопасно, — быстро добавил он.
— Небезопасно? — с блестящими от нарастающего возбуждения глазами переспросила Мадлен.
— Если я возьму слишком много…
Сен-Жермен взял девушку за плечи и легонько встряхнул. Когда он заговорил, голос его был едва слышен.
— Если я буду брать слишком много или слишком часто к этому прибегать, то после смерти вы превратитесь в такое же, как я, существо — нечистое, отвратительное, преследуемое и отверженное людьми.
— Вы не отверженный, — возразила она.
— Я был отверженным. Но я учусь им не быть.
— Ну, один-то разок, без сомнения, не повредит, — рассудительно сказала Мадлен. Она вся подрагивала от нетерпения. — О, Сен-Жермен, не упрямьтесь, прошу вас…
— Я все еще могу проводить вас к тетушке.
— О нет!
Мадлен проворно загородила спиной дверь.
— Я никогда не понимала, как может женщина существовать без любви. Теперь я вижу, что такое бывает. Я наблюдаю за теми, кто меня окружает, и делаю выводы. Они неутешительны, граф! Если меня ждет удел моей тетушки, я хочу хотя бы познать, что это значит — любить и быть любимой.
На лице Сен-Жермена появилось незнакомое выражение, и сердце Мадлен отчаянно заколотилось. Его тонкие сильные пальцы нащупали на ее шее предательскую застежку, и гранатовое колье с легким шелестом упало к ногам.
— Ты твердо уверена, что этого хочешь?.. Руки его уже знали ответ. Уверенными движениями они высвободили из корсажа груди замершей в ожидании девушки и нежно огладили их. Потом граф обнял Мадлен, покрывая поцелуями ее веки. Голова Сен-Жермена клонилась все ниже, пока его губы не отыскали ранку…
Тихо вскрикнув, Мадлен прижалась к нему, пьянея от холодящего сердце восторга. О, как же он горек и долог — этот первый в ее жизни по-настоящему чувственный поцелуй!
Отрывок из письма графини д'Аржаньяк своему мужу графу д'Аржаньяку.
ГЛАВА 8
— Чертов идиот, — прошипел Сен-Себастьян, презрительно глядя на Жака Эжена де Шатороза. — Можно было сообразить, что ей претят вульгарные заигрывания и плоские комплименты.
— Но как я мог догадаться? Ей нет и двадцати, она росла в дремучей глуши, воспитывалась в монастыре… Мои манеры должны были ее ослепить. Они всегда работали безотказно!
— Ну хватит! — оборвал его Сен-Себастьян, и Шатороз послушно умолк. — Я не намерен выслушивать весь этот вздор и уж тем более не собираюсь прощать вам ваши просчеты. День зимнего солнцестояния близится, девушка должна быть у нас. Вы хорошо понимаете это?
Шатороз побледнел.