Челси Ярбро – Костры Тосканы (страница 68)

Она посмотрела ему в глаза, и стены кельи раздвинулись. Потолок сделался небом, пол — океаном, тюфяк, набитый соломой, — обетованной землей. Не говоря больше ни слова, они шагнули друг к другу. Ракоци принялся расплетать ее тяжелую косу, она, не двигаясь, ожидала, прижимаясь к нему.

И все же какая-то неловкость не исчезала. Деметриче вздрогнула, когда его горячие руки коснулись ее груди.

— Нет, — быстро сказала она и села. Так начинал их игры Лоренцо. Было что-то неправильное в том, что и он делает так.

Он, казалось, нисколько не удивился и сел рядом с ней, ожидая, когда она успокоится. Деметриче не смотрела в его сторону — зачем смотреть, если рядом сидит чужой человек? Он ждал, она знала, что он ждет, и сердилась. Его присутствие раздражало ее. Но секунды бежали, и постепенно дыхание женщины сделалось ровным, она шевельнулась, подвинулась, прислонилась к нему спиной. Это было как глоток горячего вина на морозе. Она отстранилась, потом придвинулась ближе и, привыкая к новому ощущению, закрыла глаза.

Его плащ был на ней, он служил ей защитой, он лелеял ее независимость, она доверяла ему. И напрасно, ведь он умел раскрываться. А когда предательство совершилось, оказалось, что у изменника есть союзники. Юбка, блузка, сорочка также предали Деметриче и открыли дорогу завоевателю, но она не стала их в этом корить. Разрешение от долгого воздержания было ошеломляюще бурным и затопило жаркими волнами все ее истосковавшееся существо.

Потом произошло и то, чего она больше всего боялась, однако во всем этом не было ничего неприятного. Наоборот, щемящая нежность, которую она испытала, возродила в ней новую жажду любви.

Ночью она спала — и просыпалась под темными звездами его глаз. Он обнимал ее, и его губы и руки тут же дарили возлюбленной то, чего не смогла подарить ей вся ее прошлая жизнь, кроме двух-трех недель короткого счастья с Лоренцо.

Вечность сменялась вечностью, и все же перед рассветом он вынужден был оставить ее. Он спускался по отвесной стене, объятый холодным туманом, словно бы ниспосланным на округу именно для того, чтобы укрыть его от взоров охранников, лениво перекликающихся где-то внизу.

Деметриче, истомленная и счастливая, осталась лежать на ветхом матрасе, согретом его теплом.

Письмо Руджиеро к Франческо Ракоци да Сан-Джермано.

Это письмо уйдет к вам с торговцами из Болоньи, которые должны прибыть во Флоренцию к середине февраля.

Я покинул Венецию, как мы и договаривались, через четыре дня после вашего отъезда, прихватив с собой пятерых мулов с поклажей. Все шло хорошо, но за Болоньей на нас напали разбойники. Их было много — говорят, человек тридцать, и это похоже на правду. Мы пытались сопротивляться, но они взяли числом. Сожалею, но вынужден сообщить, что Теодоро убит и что двух мулов они все же забрали. Сам я был ранен, и сейчас меня пестуют добрые братья из монастыря Святого Ламброджио, что расположен близ Монджидоро. Хорошо, что Тито, получивший ранение в ногу, сумел добраться до них, иначе нас всех погубила бы стужа.

Письмо за меня пишет добрый фра Серено, потому что я пока не владею руками. Однако уход за нами просто прекрасный, и дней через семь я надеюсь отправиться в путь.

Будьте уверены в моей искренней преданности.

Записано со слов почтенного путника Руджиеро рукой фра Серено из монастыря Святого Ламброджио.

ГЛАВА 5

Несмотря на базарный день, церковь Сан-Марко была переполнена, а прихожане все прибывали. Они уже стояли в проходах, и невысокому статному чужеземцу пришлось проталкиваться через толпу.

Он далеко не пошел и остановился в дверях, одетый в великолепный камзол темно-золотистого шелка. Его тяжелая бархатная шляпа была отделана жемчугами, с бедра свисала короткая золотая рапира. Темные живые глаза привлекавшего к себе всеобщее внимание щеголя с большим любопытством оглядели собравшихся, среди которых толклись и чиновники Синьории, и именитые уважаемые купцы.

Хриплые звуки органа, вторившие торжественным песнопениям, смолкли, через какое-то время затихли и голоса. Месса кончилась, лица богобоязненных флорентийцев обратились к Савонароле.

Ракоци в полной мере мог оценить, сколь велика власть маленького аббата. Мужчины, вытянув шеи, затаили дыхание, женщины подались, заломив молитвенно руки, вперед, глаза их были полны обожания. У него защемило сердце, он вспомнил, где видел такие глаза. На лицах фанатичных вавилонянок, восторженно наблюдавших, как их детишек бросают в огонь — в угоду жестокосердному богу Ваалу.

— Пришло время, — провозгласил Савонарола, — вспомнить о муках Господних. Рождественские празднества минули, пора задуматься о том, какую ужасную смерть принял Спаситель, чтобы избавить всех нас от погибели. — Он угрожающе глянул на прихожан, словно бы обвиняя каждого из присутствующих в мученической смерти Иисуса Христа. Уверившись, что мысли собравшихся устремились в нужное русло, проповедник кивнул. — Плоть его раздирало железо, раны Господа кровоточили, но он со смирением сносил все страдания! Он умер безропотно, с кроткой улыбкой, не бросив мучителям ни слова упрека, но… ради чего? — Савонарола вновь сделал паузу и посмотрел на слушателей. — Разве кто-то из вас достоин подобной жертвы? Разве ваши деяния праведны? Разве вы проводите жизнь свою в помыслах о спасении ваших бессмертных душ?

Два старика рухнули на колени, их прерывистое дыхание разносилось по всей церкви.

— Вы идете к причастию, надеясь на милость Божию, но что оно значит для вас? Вы полагаете, что кусочек хлеба, положенный в рот, оградит вас от вашей же скверны? О лицемеры! Вы утверждаете, что поклоняетесь Господу, а сами цепляетесь за свои привилегии и кичитесь своим положением, лелея в сердцах своих тщеславие и порок! — В глазах его засветилось презрение. — Вас просят о малом, а вы отказываете и в малом? Так не надейтесь на снисхождение, когда попросите вы!

По рядам прихожан прокатилось волнение, многие женщины зарыдали. Ракоци опустил голову, чтобы никто не мог видеть его глаз.

— Я призываю вас отринуть мирское, но вы упираетесь. Вы прячете от Христова воинства роскошные вещи, ибо не в силах отказаться от них. Когда придет ваш час и вы отправитесь в ад, разве помогут вам эти никчемные безделушки? Разве они спасут вас, разве облегчат ваши страдания? Нет! И вы будете горько о том сожалеть!

Проповедь длилась десять минут, но на процедуру причастия ушло более часа. Прихожане нескончаемой вереницей текли к Джироламо. В хвост этой длинной очереди встал, к удивлению многих, и расфранченый чужак. Руки его были набожно сложены, голова склонена.

Зеленые глазки Савонаролы злобно сверкнули. Жертва сама шла в расставленные силки. Он небрежно приложил крест к губам пожилого торговца и воззрился на Ракоци. В церкви установилась мертвая тишина.

— Вы соблюдаете пост?

Ракоци честно ответил:

— Да, преподобный отец.

Но Савонарола не удовлетворился этим ответом.

— Ваш родственник не ходил к причастию и на мессы.

— Мой дядюшка, — сказал Ракоци на ломаном итальянском, — добрый христианин, но он не принадлежал к вашей церкви. Причастившись у вас, он совершил бы грех.

Савонарола нахмурился.

— Значит, он исповедовал восточное вероучение? Мы жили в союзе с этим течением, пока восточные пастыри не стали нас отрицать. Они ступили на ложный путь и должны признать свои заблуждения, иначе всем им грозит погибель. Свет истинной веры миру несем только мы.

— Возможно, — кивнул Ракоци и добавил: — Мой дядюшка в таких тонкостях не разбирался. Он принял веру своей родины и старался держаться ее.

— Но вы ведь приняли наши догматы, так?

— Да, преподобный отец.

— Тогда вам, прежде чем причаститься, следует попросить Господа о прощении. Грешнику Святые Дары не помогут. К причастию идут с чистой душой.

Ракоци мысленно усмехнулся. Савонарола борется с самим Папой, однако считает возможным освящать хлеб и вино. Кто из них двоих больший грешник, это еще вопрос.

— Просить Господа о прощении? Но в чем?

— Вы одеты неподобающе, сын мой, — заявил елейным тоном аббат. Он считал, что припер спорщика к стенке, и улыбнулся, весьма довольный собой. — Вы вооружены.

— Да, но лишь потому, что это соответствует моему положению, — произнес Ракоци невозмутимо. Он был абсолютно спокоен. Флорентийские законы позволяли титулованным особам носить положенные им по рангу рапиры. Впрочем, Савонарола мог этого и не знать.

По рядам прихожан пробежал шепоток. Авторитет доминиканца был очень высок, но и блестящий, непринужденно держащийся чужеземец также вызывал у многих сочувствие. Он вдруг живо напомнил публике о том, что она потеряла с уходом Медичи, — о конных скачках, турнирах, маскарадах, балах.

— Вы так дорожите своим званием? — нахмурился Савонарола. — Истинное величие не нуждается в вещественных подтверждениях. Слава земная меркнет в лучах славы Господней. Или вам кажется, что это не так?

Ракоци холодно глянул на проповедника.

— Досточтимый отец, не понимаю, с чего вам вздумалось говорить со мной в таком тоне. У меня нелегкая жизнь. Моя родина стонет под владычеством турок, там каждый день льется кровь. Я боролся с врагами во славу Христа и отечества, я делал что мог и сейчас, находясь во Флоренции, живу достойно и честно, соблюдая законы республики и Божьи заветы.