Челси Ярбро – Костры Тосканы (страница 45)

Подростки принялись забрасывать его чем придется. В ход шли камни, куски отвалившейся от стен штукатурки, птичий помет.

Студенты нырнули в какой-то проулок. Другие прохожие делали вид, что ничего необычного не происходит. В чьих-то глазах мелькало злорадство, в чьих-то светилось сочувствие, но урезонить расходившуюся ораву не пытался никто.

Свист, улюлюканье, крики все нарастали. Со всех концов улицы на подмогу к мучителям спешили другие мальчишки. Ракоци понял, что дело может кончиться плохо, повернулся и побежал. Преследователи не отставали. Что-то загрохотало, послышалась брань — лоток мясника со всем его содержимым опрокинулся в грязь. Ракоци на бегу бросил торговцу флорин, тот тут же смолк и принялся подбирать свое мясо, мысленно благословляя щедрого господина и втайне надеясь, что ему вновь вздумается тут пробежать.

Ракоци повернул за угол, перед ним открылась громада церкви Сан-Лоренцо, служившей усыпальницей для братьев Медичи. Он вбежал под сень колоннады, чуть не сбив с ног старого бенедиктинца, стоящего возле входа в храм.

— Простите, брат, — пробормотал Ракоци. Толпа подростков, обогнувшая церковь, подняла торжествующий вой.

Монах прикоснулся к плечу Ракоци.

— Войдите, сын мой. Они не осмелятся переступить этот порог.

Он прикрыл за беглецом дверь и прислонился к ней, сложив на груди руки.

Через мгновение беснующиеся мальчишки окружили его, но священнослужитель их словно не замечал. Минута-другая — и шайка умчалась прочь, заметив новую жертву.

Франческо Ракоци, напоминая черную скорбную птицу, сидел на краю простого надгробья, глаза его были мрачны.

Письмо Оливии-римлянки к Франческо Ракоци да Сан-Джермано.

Сен-Жермену Франциску во Флоренции шлет Оливия любовь и привет.

Я получила твое письмо от 12 мая и сожалею, что оно подтверждает самые худшие из моих опасений. Пора очнуться, мой друг. Ведь именно ты однажды сказал мне, что разрушать и ненавидеть гораздо легче, чем созидать и любить. Прежней Флоренции уже не вернешь. Пойми это и возвращайся в Венецию. Там царят искусство, музыка и веселье. Там тебя не забросают камнями, а на твоих друзей не накинутся с палками, там тебя любят и ждут. Или же приезжай ко мне в Рим.

Мы посетим все наши старые уголки, те, которые еще сохранились. Если захочешь, я сведу тебя с Папой, хотя он дорого за это сдерет. Родриго Борджа и в облике его святейшества Алессандро VI обогащается любыми путями.

Чтобы восстановить его против Савонаролы, понадобится немало усилий и средств, но это действительно многому помогло бы. Будь уверен, я, со своей стороны, сделаю все, что смогу. Мы знаем, что флорентийские камальдулы и францисканцы не жалуют Джироламо. Ваш августинец, фра Мариано, также им недоволен. Он ведь был дружен с Медичи, он скорбит, как и ты.

А твое письмо больно читать. В каждом слове — отчаяние и одиночество. Ты, конечно, не жалуешься впрямую, но я знаю тебя, как собственную ладонь, и умоляю: отвлекись от горестных настроений! Займись опять музыкой, поезжай в Карпаты (правда, это вряд ли чему поможет — там ведь резня). Если Флоренция все же тебя держит, найди утешение в своей ученице — Деметриче, кажется; подари ей себя. Ты говоришь, что она умна, интересна и знает твою тайну, — чего же тебе еще? Что с того, что она до сих пор носит траур? Твоя любовь облегчит боль ее сердца. Я тоже носила траур, но это не помешало тебе. Ты взял меня, и чуть позже — после того, как первые страхи прошли — я погрузилась в море блаженства. Я никогда ничего подобного не испытываю — ни до, ни после тебя. Почему ты закрыт, когда нужно открыться? Сен-Жермен, умоляю, отдайся новому чувству, оно вдохнет в тебя жизнь.

Ну вот, я опять испытываю твое терпение. Впрочем, десять веков знакомства дают мне право на это. Если тебе так не кажется, ты совершенно невыносим.

Позови меня, когда в том возникнет нужда. Я вся твоя и буду твоей, пока ношу землю в подошвах своих туфель. Я стольким тебе обязана, что сделаю для тебя все.

А сейчас попрощаемся, я должна отдать это письмо посыльному кардинала Джованни. Он отправляется во Флоренцию, а ночью во дворце Борджа состоится прием. В честь пророка Моисея и в римском, как они думают, духе. Я надену византийское платье и повяжу его греческой лентой. Уверяю, они сочтут, что римские женщины одевались именно так!

Береги себя и будь осторожен. И, если сможешь, не очень страдай.

С любовью,

ГЛАВА 6

Октябрь стоял жаркий и солнечный, Флоренция изнывала от зноя. В полуденные часы жизнь города замирала, но Сандро Филипепи погнала в дорогу нужда. С утра он успел побывать в Сакро-Инфанте и возвращался оттуда весьма удрученный. Аббатисса Мерседе просила еще на какое-то время оставить Эстасию в монастыре. Это была уже третья отсрочка, и Сандро сильно обеспокоился, ибо ответственность за судьбу приболевшей кузины лежала теперь только на нем. Письмо в Парму не возымело последствий. Родственники Эстасии отписали, что вполне полагаются на волю Божию и житейский опыт прославленного флорентийца, то есть, говоря попросту, повернулись к несчастной спиной.

Пройдя сквозь ворота алья Ланца, Сандро направился к монастырю Святейшей Аннунциаты. Он пребывал в дурном настроении, ибо встречаться с Ракоци ему не хотелось. Однако участь Эстасии надлежало как-то решить.

Пересекая площадь Сан-Марко, он огляделся. Слева от него возвышались доминиканская церковь и монастырь, где некогда тихо трудился фра Анджелико[45] и в каковом теперь властвовал неукротимый аббат. Справа тянулось здание академии, в классах которой вместо Платона и Аристотеля теперь изучали самые одиозные речи Савонаролы. Спасителя, посланного Флоренции Господом, по словам Симоне.

Сандро нахмурился. Возможно, Симоне в чем-то и прав, но, боже, как все-таки скучен этот неистовый доминиканец! Как мало в нем сострадания к ближнему, о котором он так любит распространяться!

Приветливый вид палаццо да Сан-Джермано не улучшил настроения Сандро. Трижды стукнув в дверной косяк молотком, он опустил руку и решил было отправиться восвояси, но тут дверь распахнулась.

— Боттичелли! — воскликнул Ракоци с искренней радостью. — Входите же поскорей. На улице слишком душно.

Делать нечего, Сандро вошел в дом и вздохнул.

— Сегодня и в самом деле очень уж жарко.

Он вытер вспотевшее лицо рукавом и покосился на изящного покроя кафтан, облегавший владельца палаццо. Ракоци перехватил его взгляд.

— Дайте мне свои мерки, и завтра у вас будет такой же. Какой цвет вы предпочтете? Уж конечно, не черный. Может быть, голубой или желтый? Желтое подойдет к волосам.

— Это лишнее, граф, — пробурчал Сандро, смутившись.

— Граф? — переспросил Ракоци — И это говорит флорентиец? Прежде я был для вас просто Франческо. Почему же вдруг — граф?

Сандро потупился.

— Не знаю. Мы ведь не очень близки. А в последнее время… — Он потерянно смолк.

Ракоци улыбнулся.

— А в последнее время пол-Флоренции называет меня не иначе как «этот нездешний граф»?

— Да, это так, — вынужден был признать Сандро, — но, полагаю, за этим ничего не стоит. Это всего лишь прозвище, и не больше.

— Надеюсь. — Ракоци жестом пригласил Сандро в гостиную. — Что я могу вам предложить? Мой Амадео очень искусен. — Он хлопнул в ладоши, но мог бы этого и не делать, так как Руджиеро уже появился в дверях.

— Простите, хозяин, я был на заднем дворе и не успел встретить гостя. — Он поклонился Боттичелли. — Весьма рад вас видеть, синьор.

— Я тоже рад видеть тебя, Руджиеро, — отозвался Сандро рассеянно.

— Руджиеро, принеси нашему гостю все, чем Амадео хотелось бы его угостить.

Лицо слуги осветила улыбка.

— Тогда, хозяин, позвольте накрыть большой обеденный стол. Только на нем сможет поместиться все то, что сочтет нужным подать Амадео. Он прекрасно готовит, но давать ему волю нельзя.

— Мне ничего особенного не нужно. — Сандро уселся в турецкое кресло и снова вздохнул. — Если можно, я бы выпил чего-нибудь освежающего. Сегодня я был в Сакро-Инфанте, и солнце совсем иссушило меня.

После этого заявления в комнате повисла напряженная тишина. Руджиеро поклонился и вышел. Ракоци отвернулся к окну.

— Как здоровье донны Эстасии? — спросил он словно бы невзначай, но фраза прозвучала неловко.

— Мне трудно об этом судить. — Выражение лица Сандро не поддавалось определению, беспокойство мешалось в нем с раздражением. — Бывают дни, когда она ведет себя совершенно нормально и хочет вернуться домой. Но чаще я застаю ее всю в слезах, не выказывающей расположения к разговору. И это лучше, чем слушать то, что она говорит. Бедным сестрам приходится терпеть от нее многое. Кузина осыпает их бранью и признается в ужасных вещах. Монахини делают вид, что таким образом она освобождается от болезни. Я же не знаю, верить им или не верить.

— Сандро, — мягко спросил Ракоци, — зачем вы пришли?

Он отошел от окна и взглянул гостю в глаза.

— Я… я не знаю, Франческо.

— Возможно, ваш визит связан с тем, что я был любовником вашей кузины и вы бы хотели меня к ней вернуть?

Сандро вздохнул с облегчением. Главное было сказано. Ракоци продолжал:

— Что ж, нам и впрямь следует объясниться. Наши отношения с донной Эстасией закончились, и возобновиться им не дано. Но разобраться в том, как они развивались и почему оборвались, я думаю, стоит.