Челси Ярбро – Дорога затмения (страница 45)

— Зато самый задиристый! — Сен-Жермен знал, что его замечание заденет мальчишку, но шел на это намеренно, ибо хотел, чтобы тот наконец выслушал, что ему говорят. — Пойми же, ты в своем роде действительно уникален, и твоему настоятелю по душе этот факт. Его заботы сейчас сводятся лишь к тому, чтобы ты никому не достался. Кроме него, разумеется, ибо он хочет тобой управлять. И, если не ударить его по рукам, он своего непременно добьется. Он ведь уже сам решает, кого допустить к тебе, а кого придержать.

— Да, — кивнул Сгий Жел-ри, озабоченно хмурясь. — Он, например, заявил, что оба принца ни сегодня, ни завтра не в состоянии повидаться со мной, потому что выразили желание участвовать в каких-то там церемониях, где присутствие особ королевского рода считается добрым знаком. — Мальчик вздохнул. — Им он, возможно, сказал нечто другое.

— Тогда разберись с этим, — предложил Сен-Жермен. — Пошли за ними кого-нибудь и спроси, что им было сказано, а потом сравни это с тем, что говорилось тебе.

— Сньин Шез-раб обычно так добр, — пробормотал вдруг Сгий Жел-ри жалобным тоном. — Мне не хочется уличать его в чем-то дурном.

Сен-Жермен ощутил прилив глубокой симпатии к этому одинокому и растерянному ребенку.

— Да, — сказал он, — несомненно, он добр…

— Не договаривай, Сен-Жермен. Ты ведь скажешь, что в его доброте еще не вся правда и что руководят им отнюдь не заботы обо мне или о ком-то другом. Я и так знаю об этом. — Мальчик опечаленно склонил голову и на какой-то миг словно бы сделался старше.

Его собеседник пожал плечами, потер подбородок ладонью, потом решительно произнес:

— Выслушай меня, Сгий Жел-ри. Я много пожил и хочу сказать тебе вот что. Что бы там ни было — с тобой или с кем-то, — не уходи от решения неприятных задач. Да, тебе порой будет больно, но поступать по-другому — хуже, чем умереть. Я… я жил, пытаясь отгородиться от мира… долгое, слишком долгое время… я очень дорого за то заплатил. Если твой настоятель — человек с сомнительными задатками, не давай ему развернуться. Ты здесь властвуешь, а не он. Ты решаешь, что и как делать, он — исполнитель, он покорится тебе. Если он преступает границы разумного, укажи ему, где проходит черта. Он смирится, он будет довольствоваться тем, что имеет, ибо знает, что может лишиться всего. — Сен-Жермен помолчал и сказал другим тоном: — Это только совет, он мало что значит, но ничего большего я дать тебе не могу. Даже оставшись здесь, даже будучи с тобой рядом, я все равно не сумел бы тебя защитить. Защищай сам себя, по крайней мере учись это делать. Ты отрезан от мира, восстанови же с ним связь.

Сгий Жел-ри кивнул, но лицо его было хмурым.

— Я обдумаю это. — Он огладил свои одежды и встал. — Полагаю, сейчас мне лучше уйти. Я еще увижусь с тобой до отъезда. — Воцарилось молчание. — Ты не обязан заботиться обо мне.

— Как и ты обо мне, — сказал Сен-Жермен и коротко поклонился.

На поклон, помедлив, ответили.

— Я не забуду тебя.

Скрипнула дверь, Сен-Жермен остался один, толпа внизу все кричала.

Она продолжала кричать и когда пришел Руджиеро, чтобы снести последние вещи вниз.

— Ну что у тебя? — спросил Сен-Жермен.

— Проводники готовы нас взять и даже выделят лишнего пони. Думаю, когда наши пути разойдутся, мы сможем у них его откупить.

— Превосходно, — кивнул Сен-Жермен, подходя к маленькому, уже остывшему атанору. Дверца тигля долго не подавалась, пришлось ударить ее кулаком. — Золота много не получилось, но этого, — он протянул слуге горстку тускло мерцающих крошечных слитков, — хватит, чтобы расплатиться за пони и за переход. Остались у нас какие-нибудь деньги?

— Пять связок медных и латунных монет и еще две связки — одна золотом, одна серебром. Короче, не густо.

На деле сумма была значительной, но меньшей, чем те, какими они привыкли распоряжаться.

— Придется расходовать драгоценные камни. Их у нас тоже не много. — Сен-Жермен подошел к окну и посмотрел на горы. — В Ширазе у нас не будет проблем. Там дом, там отличная лаборатория, а в стены встроены надежные тайники, где кое-что припрятано про запас. — Он звонко прищелкнул пальцами и встряхнулся. — А до тех пор попробуем экономить.

— Конечно, хозяин, — кивнул Руджиеро. — Я заберу обе корзины. Потом вернусь за пергаментом и атанором.

— Оставь их, — сказал Сен-Жермен. — Атанор в пути бесполезен, а пособие… пусть его изучают ламы. Надо же им хоть как-то расширять кругозор.

Праздничный пир в монастыре Бья-граб Ме-лонг йе-шиз растянулся на всю ночь. Сен-Жермен в своей келье корпел над тибетскими текстами, переводя их на греческий и латынь.

Наутро последние отголоски веселья угасли. Ламы в пышных цветных одеяниях заполонили весь внутренний двор. Там вращались молитвенные колеса и звучали тягучие песнопения, время от времени какой-нибудь служка — всегда неожиданно — бил в большой монастырский гонг. Вечером к собравшимся вышел Сгий Жел-ри. Он произнес короткое наставление, призывавшее верующих не вмешиваться в чужие дела, преследуя личные цели.

— Слишком прямолинейно, — заключил Руджиеро, прослушав наставление до конца. — Возможно, я не все уловил, но, похоже, малыш метил в монастырского настоятеля.

Сен-Жермен промолчал.

— Мальчика ожидает трудная жизнь, — продолжил слуга, не смущаясь молчанием господина. — Когда умер мой сын, я радовался, что ему не придется страдать. Что ощущают родители такого ребенка?

— Он ведь не умер, — пробормотал Сен-Жермен.

— Не умер, но для своих близких он все равно что мертв.

Ночью верующие постились, но Сен-Жермен счел возможным подкрепиться перед дорогой, поскольку к нему пришла Бдеп-ипа. Их ласки не отличались особенной пылкостью, однако это не имело значения. Женщина, задыхаясь от сладостных спазмов, кажется, даже и не заметила, как с нее взяли обычную дань.

Перед рассветом Сен-Жермен в последний раз прошелся по коридорам монастыря Бья-граб Ме-лонг йе-шиз. Пони были уже навьючены, за ними приглядывал Руджиеро, осталось лишь прихватить кое-какую одежду и небольшой дорожный тючок.

От сдвоенных комнат, где он проживал, веяло отчуждением. Опустев, они вновь превратились в монашеские клетушки, безликие и не способные пробудить в покидающем их постояльце даже намек на какое-то сожаление. Нетерпеливым движением подхватив два тяжелых, подбитых мехом плаща, Сен-Жермен перекинул их через руку и уже потянулся к тючку, когда за спиной его послышался легкий шелест.

В дверях стоял Сгий Жел-ри.

— Я говорил, что увижусь с тобой до отъезда.

— Да, говорил, — улыбнулся Сен-Жермен. — Но я думал, ты выйдешь во двор.

— Нет. Мне приятней проститься с тобой в тишине, чем среди сутолоки и суеты, натыкаясь на недовольные взгляды. Настоятель после вчерашнего просто кипит, есть и другие. — Мальчик медленно пересек комнату и, зевнув, опустился на возвышение. Выглядел он неважно, под глазами пряталась синева.

— Ты отдыхал в эти дни? — Сен-Жермен сел на скамью, сочувственно посматривая на гостя и внутренне возмущаясь, что фанатичным монахам не приходит в голову его поберечь.

— Очень мало. Все празднества одинаковы. — Сгий Жел-ри сонно сморгнул и выпрямился, пытаясь взбодриться. — У меня есть кое-что для тебя.

— Для меня? Но мне ничего не нужно. Я и так загостился у вас.

— Не возражай. Я все обдумал и сделаю то, что хочу. — Мальчик порылся в складках своего широкого одеяния. — Это не от ламасерии. Это моя собственность и мой дар тебе. — В худенькой детской руке поблескивала небольшая статуэтка богини Тары — бодхисатвы Сгроль-ма Дкар-мо. Богиня сидела на корточках, воздев левую руку над головой и простирая правую к людям. На лбу, ладонях и даже на подошвах ее босых ног виднелись нарисованные синей краской глаза, символизируя чистоту помыслов бодхисатвы.

— Искупительница, — прошептал Сен-Жермен, принимая у мальчика статуэтку. Грудь его стеснило волнение, он вспомнил маленькую молельню, ночь и детские, сложенные чашей ладони…

— Пусть она будет с тобой, — сказал Сгий Жел-ри, вставая. — Мы ведь уже не встретимся в этой жизни. У тебя будет повод вспоминать обо мне.

— Для этого мне не нужна бронзовая отливка, — с нежностью в голосе возразил Сен-Жермен.

— Все равно забери ее. — Сгий Жел-ри поклонился. — Я мог бы сказать: «Пусть не знает зла твоя карма!» — но это не твой путь. Я желаю тебе обрести то, к чему ты стремишься. — Он поклонился еще раз. — Прощай.

— Примешь ли ты что-нибудь от меня? — спросил Сен-Жермен, лихорадочно соображая, что подходящего может найтись в его дорожном тючке.

— Нет. Ты больше ценишь вещи, чем я. — С этими словами девятилетний мудрец повернулся и вышел из кельи.

Восходящее солнце усыпало снежный покров мириадами сверкающих бриллиантов, и это великолепное зрелище так восхитило путешественников, выезжающих из ворот ламасерии Бья-граб Ме-лонг йе-шиз, что оглянулся на монастырские стены лишь один человек… Впрочем, прощальный жест его не получил ответа.

Письмо купца из Герата к своему зятю в Раа.

Чаша терпения всемилостивейшего Аллаха переполнилась, дорогой Кхуд. Нетвердых в вере людей ждет страшная участь.

До сих пор карающая десница его обрушивалась на тех, кто живет к востоку от нас, и мы в гордыне своей полагали, что тамошние народы платятся за свою нечестивость.

Мы слышали о монголах, но не придавали слухам значения. Насколько ужасны эти кочевники, нам открывается лишь сейчас. Я только что побывал в горах и на месте цветущих сел нашел дымящиеся руины да мерзких птиц, копавшихся в грудах человеческой плоти. Тех, с кем я вел дела, уже нет на свете, они порублены на куски.