ЧБУ – Президент планеты (страница 76)

На двери висел агитационный плакат против употребления наркотиков. Он изображал взрослого человека, лежащего у мусорного бака лицом вниз. Несколько подростков смеялись над ним. На плакате ручкой был дописан список «процедур», которые Андресу необходимо проходить каждый день. Его составил лично начальник тюрьмы, словно у него в подчинении находился больной, которого нужно вылечить от чрезмерно высокой гордости.

Каждый день начинался с утренней гигиены: ровно в семь тридцать дверь камеры открывалась и на пороге появлялся Иршад в мятой зелёной униформе. В этот момент его лицо было невероятно счастливым и самодовольным. Казалось, нет для надзирателя большего счастья, чем сидеть в тюрьме и истязать заключённых. Суду стоило приговорить этого садиста-марокканца к заключению на Мальдивских островах, где он никому бы не навредил. Вот что было бы настоящим наказанием для него.

Сразу после открытия двери Иршад подходил к Андресу и спрашивал, как тот себя чувствует. Отвечать на этот вопрос было нельзя, потому что не существовало ответа, который бы понравился надзирателю. После этого Иршад отстёгивал наручники, которыми Андреса крепили к кольцу в полу, и тащил его в душевую. Вместо омовения Иршад направлял на парня пожарный шланг и окатывал его мощным напором, от которого всё тело начинало болеть. Затем надзиратель избивал его до потери сознания. На этом утренние процедуры заканчивались, и до вечера Андрес оставался свободным.

Его снова приковывали наручниками к кольцу, и весь день он проводил, сидя на полу, не имея возможности встать, это называли стрессовой позицией. Единственным источником освещения служил маленький светодиодный фонарик Самира. Его перевели в режим стробоскопа. Яркий, мигающий свет проникал сквозь веки днём и ночью, не давая отступить чувству паники и тревоги. Одной только пытки музыкой и светом было достаточно, чтобы сломить Андреса.

В углу помещения стояло сразу три портативных кондиционера, снижающих температуру в комнате до восемнадцати градусов. Большую часть времени Андреса трясло от холода, он делал зарядку, чтобы не замёрзнуть.

К обеду в его камеру заходили Иршад с Надиром. Они ставили перед ним миску с нсибой, и каждый из них плевал туда, чтобы Андрес это видел. Вечно сопливый Надир даже высмаркивался в его еду. Кормили здесь всего раз в день, поэтому отказываться от обеда было бы глупо. Андрес снимал с каши сгустки соплей и принимался за трапезу.

Вечером надзиратели возвращались и по порядку применяли к нему все виды пыток из своего списка. Сначала клали ему на лицо тряпку и поливали водой из канистры для симуляции утопления, в этот момент Иршад держал его голову, и иногда Андрес плечом или локтём чувствовал, как напрягается у того в районе промежностей. Садист-надзиратель испытывал эрекцию от причинения боли и неудобств. Когда Андрес терял сознание от удушения или избиений, Иршад наверняка кончал в трусы от наслаждения.

Следом приходила Сумая – тридцатилетняя женщина, находившаяся в заточении с шестнадцати лет. У неё были чёрные зубы и ужасное, зловонное дыхание. Во время охоты на ведьм её сожгли бы на костре за абсолютное уродство, ненависть к людям и отвратительный ехидный смех. У Сумаи были жирные волосы, никогда не видавшие мыла и расчёски, а от одежды настолько несло потом, что даже москиты не решались к ней подлетать. Она выполняла пункты из списка под названием «сексуальное унижение» и «принуждение к половому акту».

В Андреса стреляли из полицейского тазера. В момент, когда два электрода выстреливали из картриджа и вонзались в тело, мышцы сводило судорогой от электрических разрядов. В эти моменты Андрес лишался возможности мыслить, он лишь кричал, как дикий зверь, и молил, чтобы это прекратилось. Тело напрягалось против его воли, и казалось, что позвоночник вот-вот сломается.

В таком темпе Андрес начал сходить с ума. Он чувствовал, как деградирует до уровня земноводного.

Помимо пыток надзирателей была ещё одна – пытка собственным телом. Это был порез на лодыжке, который ему случайно нанёс Иршад острой застёжкой на ремне. Рана начала распухать, посинела и с каждым днём болела всё сильнее. Заражение набирало обороты. Без необходимого лечения он мог лишиться ноги, а если затянуть, то и жизни. Ни Иршад, ни Надир не обращали на это внимания, сколько бы он ни умолял привести к нему доктора.

Однажды ночью Андрес заснул раньше обычного, несмотря на оглушительную музыку и свет, бьющий в глаза сквозь веки. Он проснулся за час до утренних процедур и заплакал. Его тело трясло от холода, болели синяки, а нога раздулась до невозможных размеров. Он чувствовал, что ампутация теперь – единственный вариант. Пытки оказались эффективными, и двадцатичетырёхлетний парень наконец сломался.

В семь тридцать вошёл Иршад, как обычно довольный превосходным утром. Завтраком ему служило избиение Андреса.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он на ужасном английском.

– Я готов всё подписать, – ответил Андрес.

– Тебя плохо слышно. Ты сказал, что хочешь на утренние процедуры?

– Я подпишу всё, что захотите, – повторил он.

– Это хорошо, – похвалил его Иршад. – В таком грязном месте надо умываться.

Со звериным оскалом надзиратель потащил его в душевую, схватил его волосы на затылке и погрузил в таз с холодной водой. Это продлилось дольше, чем Андрес мог задержать дыхание, и, по ощущениям, он набрал полные лёгкие воды. Он тут же потерял сознание, а очнулся лёжа на полу. Иршад стоял над ним с видом самого счастливого человека на свете.

Через четверть часа к Андресу пришло полдюжины надзирателей. Его умыли, постригли, побрили, одели в приличную одежду и отвели в кабинет начальника тюрьмы. Старый марокканец приказал остальным убираться и остался с Андресом наедине. Зафар Алики, «директор этого заведения», нисколько не боялся Андреса. В этом состоянии Андрес не мог представлять угрозу ни для кого. Вся сила ушла из него вместе с литрами воды, прошедшими через лёгкие, и с ужасными кошмарами.

Не говоря ни слова, Зафар достал из ящика стола косметичку и принялся приводить лицо парня в порядок. Он делал это очень неловко. Видно было, что с тональным кремом он обращается впервые в жизни, а пудру размазал по всей коже, словно имел дело с клоуном.

Кабинет у начальника оказался неожиданно тесный: даже меньше, чем камера, где держали Андреса последние дни. У дальней стены располагались полки с профессиональной литературой, среди которой стояло четыре фотографии с детьми. На стене висел деревянный пропеллер. Помимо массивного рабочего стола, здесь находился маленький столик с двумя стульями, на котором стояла бутылка коньяка и тарелка с фруктами. Толстые шторы защищали окно от прямых солнечных лучей.

Судя по внутренней обстановке, можно было предположить, что это обыкновенный офис в любом бизнес-центре. На столе стоял светильник и ноутбук старой модели от «Делл». У выхода перед дверью находился календарь. В городе таким помещением невозможно было бы удивить, однако в тюрьме это был островок цивилизации посреди Средневековья.

Из угла рядом с окном на Андреса смотрела видеокамера на треноге. Такими снимают сериалы.

– Покажите, где поставить подпись, и я это сделаю, – сказал Андрес. Он произнёс всё тихо и испугался, что его не услышали.

– Вот это да, – удивился Зафар. – Сперва я подумал, кого это парни привели, я же приказывал доставить нашего звёздного сынка. А это ты и есть, даже удивительно, как могут внешне меняться люди за такой маленький срок.

В нерешительности Андрес поднял руку и потрогал свои зубы. Они оказались на месте, значит, кошмар был всего лишь сном.

– Что это у тебя за гримаса? – продолжил начальник тюрьмы. – Почему ты так корчишь лицо?

– О чём вы? – тихо, почти неслышно, прошептал Андрес. Он чувствовал напряжение на своём лице, но не понимал, что оно значит.

– У тебя очень страдальческая мина. Ты её строишь для того, чтобы разжалобить меня, или так выглядит результат длительного избиения?

Прислушавшись к своему телу, Андрес понял, что его лицо сейчас выражает всю боль и безысходность. Он попытался расслабиться, но ничего не получилось. Часть мозга, отвечающая за мимику, свело, и вечная судорога застыла на губах и щеках. Слёзы покатились у него из глаз, он жалел, что оказался недостаточно сильным. Ему хотелось домой.

Теперь он по-другому смотрел на идею развала корпорации «Транстек». Андрес не хотел перечёркивать труд всей жизни отца, однако другого ему не оставалось: он не мог больше выносить ежедневных пыток. Ещё один день с Иршадом и его утренними процедурами мог окончательно свести его с ума.

– Давайте документы, я всё сделаю, – прошептал Андрес.

– Говори громче, тебя не слышно.

– Я всё подпишу.

– Проглоти слюни и выключи эти дурацкие всхлипывающие звуки в своём голосе, – приказал Зафар.

Старик совершенно не обращал внимания на его слова. Для него Андрес был никем. Зафар закончил с макияжем, взял его за подбородок и критически осмотрел. Видимо, лицо Андреса удовлетворило его требованиям, и он кивнул в ответ на свои мысли.

Неспешно, словно находясь под водой, начальник тюрьмы подошёл к камере, включил её и проверил, чтобы она была направлена точно на стол. С минуту он выбирал удачный ракурс, а освещение контролировал занавеской.