Чайна Мьевилль – Последние дни Нового Парижа (страница 2)

Другой «мессершмитт» поворачивает к Сене. Крыши опять трясутся, но на этот раз из-за того, что происходит внизу.

Нечто прорывается из-под Парижа.

Белесый усик толщиной с дерево, густо поросший яркой листвой. Он поднимается. Скопища бутонов или фруктов размером с человеческую голову подрагивают. Он распускается буйным цветом над линией горизонта.

Немецкий пилот залетает прямиком в скопище ярких цветов, словно помешанный, опьяненный этим растением. Ныряет в растительность. Она испускает дрожащие листья. Лоза, огромная, как дом, хлещет по небу в последний раз и оплетает самолет. А потом рывком утаскивает за грань крыш, на улицы, вне поля зрения.

Взрыва нет. Добыча просто исчезает в глубинах города.

Другие самолеты спешат рассеяться. Тибо ждет, пока они улетят. Его сердце постепенно успокаивается. Когда он со спокойным лицом наконец-то выходит из дверного проема, небо уже чистое.

Тибо двадцать четыре, он крепкий, худой и сильный. Его взгляд постоянно бегает, потому что он смотрит во все стороны сразу: у него раздражительно-агрессивный вид и стиснутые зубы нового парижанина. Волосы и ногти он стрижет коротко. Щурится не только от подозрительности: ему негде раздобыть очки, которые, по-видимому, нужны. Под яркой женской ночной пижамой на нем грязная и штопаная белая рубаха, темные брюки с подтяжками и поношенные черные башмаки. Тибо уже много дней не брился. Он покрыт струпьями и воняет.

Пилоты проявили безрассудную храбрость. Воздух над Парижем полон причин, чтобы в нем не летать.

Есть вещи похуже садовых ловушек для самолетов вроде той, которая расправилась с «мессершмиттом». Дымоходы Парижа постоянно атакуют экстатические грозовые тучи из птиц. Кости, раздутые до размеров дирижаблей. Стайки коммивояжеров с крыльями летучих мышей и дам в старомодных пальто неустанно орут монологи о специальных предложениях и забивают винты самолетов собственным мясом сомнительной природы. Тибо повидал формы, похожие на моно-, би- и трипланы, крылатые сферы и огромные, наводящие ужас веретена, длинное окно с черными шторами, – и все они летели, как ожившие мертвецы, над крышами домов, преследуя заплутавший бомбардировщик «хейнкель-грайф», чтобы прикосновением вычеркнуть его из действительности.

Тибо, как правило, может назвать увиденные проявления-манифестации по именам, если таковые у них имеются.

Он еще до войны присоединился к движению, которое их породило и которое клеветники высмеивали как старомодное и беспомощное. «Плевал я на моду! – вот что он сказал растерянной матери, размахивая книжками, тайком купленными у сочувствующего книготорговца на рю Руэлль, который откладывал для него все на эту тему. – Речь о свободе!» Торговец, как Тибо понял по прошествии долгого времени, иногда принимал скромную плату от своего восторженного и невежественного молодого клиента в обмен на редкости. Последняя отправленная им посылка пришла в дом Тибо за два дня до того, как юноша покинул его навсегда.

Позже, когда он смотрел, как немцы входят в город, вид их колонн у Триумфальной арки показался Тибо мрачным коллажем, тревожной пропагандой.

Теперь он идет по широким и пустынным улицам шестнадцатого арондисмана, далеко от родных пенатов, с винтовкой наготове, и полы его пижамы, украшенные золотой каймой, колышутся на ветру. Солнце выбеливает руины. Кот, которого чудом не съели, выскакивает из-под выгоревшего немецкого танка и прячется в какую-то другую дыру.

Сквозь старые машины и пол газетных киосков прорастают сорняки. Они ласково трогают скелеты павших. Огромные подсолнухи пустили корни повсюду, а трава под ногами пестрит растениями, которых не существовало до взрыва: они производят шум, они шевелятся. Цветы любовников, их лепестки – эллиптические глаза и пульсирующие мультяшные сердца – выглядывают из пастей стоящих торчком змей, которые заменяют им стебли, и эти странные растения, покачиваясь, таращатся на Тибо, пока он опасливо проходит мимо.

Когда он достигает реки, руины и зелень сходят на нет и открываются небеса. Тибо следит, не появятся ли чудовища. На отмелях и в грязи Лебединого острова ползают человеческие руки, торчащие из спиральных раковин. Стая обитающих в Сене акул взбивает грязную пену под мостом Гренель. Они вертятся, то опускаются, то поднимаются к поверхности, следят за его приближением и одновременно жрут покачивающийся на воде труп лошади. Перед спинным плавником у каждой акулы выемка в спине – с сиденьем, как в каноэ.

Тибо идет к мосту над ними. На полпути останавливается. Он у всех на виду. Его солдатские инстинкты неистово требуют найти укрытие, но он вынуждает себя стоять и смотреть. Он обозревает изменившийся город.

Зубцы руин, разоренный силуэт. К северо-востоку на фоне плоского ярко-синего неба высится Эйфелева башня. Пирамидальный шпиль, отломанный наполовину, болтается на прежнем месте – там, где Йенский мост встречается с набережной Бранли, над аккуратными садами, но на полпути к земле металл заканчивается. Башню ничто не связывает с основой. Она висит в воздухе, неполная. Стайки храбрых птиц, что еще остались в Париже, носятся под обрубками опор на высоте сорока этажей. От полубашни падает длинная тень.

Где же теперь ячейки «Руки с пером»? Сколько из них погибло?

Несколько месяцев назад, после инцидента с Вело, Тибо в некотором роде призвали действовать – в той мере, в какой кого-то теперь можно было к чему-то призвать. Приглашение достигло его по городским каналам. Старые товарищи прислали весточку.

– Мне сказали, что ты теперь здесь всем заправляешь, – заявила молодая разведчица. Тибо это не понравилось. – Пойдешь с нами?

Тибо вспоминает, какой тяжелой показалась карта в кармане. Неужели кто-то узнал, что она у него есть? Его из-за этого и позвали?

На карте стилизованное изображение бледной женщины. Она переходит сама в себя во вращательной симметрии. Желтые волосы превращаются в двух больших котов, которые ее обвивают. Под каждым лицом – синий профиль с закрытыми глазами, может быть, тоже принадлежащий ей. В правом верхнем и левом нижнем углах изображена черная замочная скважина.

– Да ладно, – сказал Тибо посланнице. – Зачем им нужен я? Я защищаю девятый.

Через некоторое время после его отказа до них дошли слухи о драматичной вылазке, которая завершилась ужасным провалом. Молва донесла список погибших: это были его наставники, все до единого.

«Прощайте», – думает он наконец-то, много недель спустя. Его пижама полощется на ветру.

Когда случился С-взрыв, Тибо было пятнадцать.

Звук, похожий на далекий вой сирены, донесся откуда-то со стороны реки; волна тьмы и тишины разбежалась во все стороны, и от нее молодой Тибо испытал удушье и заморгал, на миг ослепнув, а весь город напрягся и приготовился, потому как что-то пришло, что-то вторглось в его бессознательное, что-то вырвалось оттуда. Наваждение, захваченное изнутри. Город, некогда бывший самым прекрасным в мире, наполнился уродливыми плодами его собственного воображения и мерзостью со дна глубочайшей из ям.

Тибо не был прирожденным партизаном, но захватчиков ненавидел и отчаянно пытался не умереть, так что ему пришлось научиться сражаться. Его, парижанина, затянуло в апокалипсис; и, как он быстро узнал, испытав при этом растерянность и шок, он сам был неким образом связан с тем, что произошло.

Те первые дни представляли собой сплошное безумие, атаки невероятных существ и почти не задержавшиеся в памяти кости. Сражающиеся на улицах нацисты и бойцы Сопротивления убивали друг друга в панике, пытаясь сдержать фантомов, чья суть была им непонятна. На вторую ночь после взрыва перепуганный Вермахт, пытаясь отвоевать пространство, загнал Тибо, его семью и всех соседей в окруженный колючей проволокой пятачок посреди улицы. Там они топтались, прижимая к груди скудные пожитки, какие успели схватить, а солдаты вопили оскорбления и скандалили друг с другом.

Потом раздался жуткий вой, который делался все ближе. Уже тогда Тибо по звукам узнавал, что появился маниф.

Все закричали. Офицер в панике замахал оружием, а затем решительно прицелился в толпу гражданских. И выстрелил.

Одни солдаты безуспешно пытались не дать ему это повторить, другие присоединились. Сквозь отголоски бойни по-прежнему слышался вой манифа. Тибо помнит, как рухнул его отец, потом мать, пытавшаяся прикрыть его собой, а за ними и он сам, не понимая, отнялись ли у него ноги или он притворяется мертвым, чтобы выжить. Он услышал новые крики, и маниф приближался, а с ним и звуки нового насилия.

А потом, когда крики утихли и стрельба прекратилась, Тибо медленно поднял голову среди мертвецов, как тюлень, выглядывающий из моря.

Он увидел металлическую сетку. Забрало рыцарского шлема с плюмажем. Шлем был громаднейший. И находился в сантиметрах от его лица.

Существо в шлеме глядело на него. Он моргнул, и металл задрожал. Тибо и существо – вот и все, что двигалось вокруг. Немцы умерли или сбежали. Маниф дернулся, но Тибо не пошевелился. Он ждал смерти, но существо отвело взгляд и оставило его в покое. Оно было первым из множества манифов, которые поступили так же.

Существо поднялось над трупами и мусором, местом массового убийства. Оно возвышалось метров на семь-восемь и представляло собой невероятный гибрид башни, человека и огромного щита, несуразных по масштабу и составляющих одно громадное тело, чьи руки без кистей свисали по обеим сторонам почти изящно, а над левым боком роились слепни. Из-под забрала вырвался скорбный вопль, словно маниф о чем-то хотел сообщить. Когда эхо утихло, огромное существо наконец-то удалилось прочь на трех конечностях: одна нога у него была огромная, мужская, в сапоге со шпорами; еще две – женские, в туфельках на высоких каблуках.