Чайна Мьевилль – Последние дни Нового Парижа (страница 18)
И со всего мира во Францию полетели отголоски мечтаний и образов, трудов множества женщин и мужчин – ярость Симоны Йойотт и бунтующих студентов с Мартиники, гнев и восторг Сюзанны и Эме Сезера, навязчивые идеи Жоржа Энейна, красный хаос Арто, грезы Браунера, конструкты Дюшана, Каррингтон, Рене Готье, Лоранс Ише, Маар и Магритта, Этьена Леро, Миллер и Оппенгейм, Рауля Юбака и Элис Рахон, Рихарда Эльце и Леоны Делакур, Поля Нуже, Паалена, Тцары, Риуса, сотен других, о ком никогда не слышали и не услышат, но эти невоспетые адепты неистового искусства все равно представляли собой самую суть его сущности и служили вдохновением для других. И все это ворвалось в комнату. Сквозь стекло. Прямиком в батарею Джека Парсонса.
Старые работы ренегатов, стихи Арагона до его капитуляции перед человеком из стали[37]. Герои прошлого вдохнули мертвое дыхание в машину: певец «Мальдорора», Риго, призраки Рембо, размышления Ваше – все это никогда не уходило, никогда не умирало и не умрет, оно было всегда и во веки веков останется частью Франции. Все вспыхнуло, как трассирующие пули, и ринулось мощным потоком внутрь, в коллекцию.
В машину.
Коробка гудела, как оса; в остальном в комнате было тихо. Люди медленно возвращались из тех мест, куда унеслись мыслями.
Все моргнули, кроме Раймона. Он уставился на коробку.
Мэри Джейн вздохнула.
– Вам понравилось? – спросила она.
Парсонс рассмеялся.
– О, да, – сказал он дрожащим голосом. – Это было потрясающе. Спасибо, что пригласили меня.
Бретон закрыл глаза.
– Это была прекрасная ночь, – произнес он по-французски.
– Мы рады, что вы пришли, – сказал Вариан Фрай Джеку.
– Я тоже. Больше, чем мог бы выразить словами.
Джек слушал французских ночных птиц. Вот он сидит в лунном свете, с батареей, полной дистиллята этой хлещущей через край силы, этого сюрреализма. У него в руках свобода.
Парсонс знал, как взять вещество, привести в нужное состояние, сжечь и использовать.
«Что я могу сделать с этим? – подумал он. С такой батареей можно построить машину свободы. – Домой. Я расскажу фон Карману. Мы придумаем новую ракету. Вооруженную этим. Мы взорвем этот гребаный Рейх».
Ранним утром Мириам и Мэри Джейн сидели в саду, попивая суррогатный кофе и испытывая застенчивость, которую не могли объяснить. Обе женщины ковыряли траву пальцами ног.
Они-то и услышали первый крик Джека Парсонса и подняли глаза. Он снова заорал, громче, и ударил кулаком по оконному стеклу.
Мириам и Мэри Джейн побежали вверх по лестнице и, войдя в комнату гостя, увидели его взъерошенным и раздетым. Он вопил. Ошеломленный, выбрасывал одежду из чемодана, искал батарею.
Которой там не было.
Глава седьмая
1950
На углу рю дю Фобур и бульвара Пуассоньер звучит неистовая музыка. Аккордеон, фортепиано и скрипка играют что-то еврейское. Кинотеатр «Рекс» вздымается навстречу темным тучам, его вывеска изрешечена пулями, но по-прежнему светится.
– Кем он был? – спрашивает Тибо.
– Человек в «Двух маго»? – уточняет Сэм. – Жуликом. Вором. Просто убийцей. Это уже не имеет значения. Я думала – мы думали, – если удастся… Коробка могла оказаться способом открыть город. Открыть ворота и отправить послания. Наружу и… – Она опускает взгляд. – Но нет. С-взрыв явился из той коробки, и теперь он здесь.
– Там был Алеш, – говорит Тибо. Сэм молчит. – И кто-то еще.
Она ничего не говорит.
– Что происходит? – спрашивает Тибо.
– Я не знаю. Честное слово. – Она показывает на обгорелые документы и контейнер с пленкой. – План «Рот»… Он здесь упоминается, но лишь косвенно. Сплошь кодовые слова и намеки, но мне кажется, подразумеваются демоны. И я не знаю почему. А то был Кундт… Подотчетная ему комиссия занималась охотой на художников, и, мне кажется, после взрыва они начали охотиться на искусство. Стали специалистами по манифам. – Она смотрит на Тибо. – Я тебе уже говорила, что у нацистов теперь лучше получается работать с манифами. И вот мы узнали, что Комиссия «К» сотрудничает с демонологами. С церковью Алеша.
Она открывает обугленную папку. Ее губы шевелятся, когда она читает обрывки предложений – все, что осталось.
– Тут говорится, что демоны представляют собой аспекты чего-то. И есть какая-то вещь, которую они хотят проявить, но не могут, потому что требуется больше… – Она колеблется. – Они пытаются что-то сделать, Тибо. Они чего-то хотят.
Поезд в бороде изысканного трупа свистит. Этот кинотеатр – оплот «Свободной Франции» и их союзников, друзей «Руки с пером» тут нет, и Тибо, сосредоточившись, безмолвно просит манифа помалкивать. Каждый раз, общаясь с изысканным трупом – а это не что иное, как общение, – он слышит в ответ только звон в ушах.
– Останься тут, – говорит Тибо. Он дергает за поводок. Изысканный труп опускается на тротуар в углу и становится недвижен, как изваяние.
Охранники «Рекса» обыскивают их, неумело допрашивают и впускают туда, где господствуют шум, тепло и ароматы выпивки, грязи и пота. Наклонный пол просторного зала усеивают пеньки, оставшиеся от сидений. Люди танцуют. Женщины и мужчины смотрят на огромный экран, заняв места на балконе размером с половину этажа. На экране мелькают черно-белые обрывки сцен. Кто-то в будке киномеханика составляет последовательность из кусочков пленки, хватая и засовывая в проектор сантиметровые обрывки то одной, то другой киноленты. Мелодрамы, старые немые фильмы, концерты, новости, документальная съемка.
«Сюрреализм настигает каждого из нас», – думает Тибо.
Он снимает кепку и отряхивает испорченную пижаму. Никто не обращает внимания на его одежду: здесь опасно упоминать о том, с какой организацией он связан, но даже самые ревностные сторонники «Свободной Франции» не запретили бы использование такого могущественного артефакта, будь он сюрреалистическим или нет. По углам сидят незнакомцы в эффектных довоенных нарядах. Чернокожая женщина с нетерпеливым видом играет в шахматы сама с собой. Шаги танцоров поднимают пыль.
Потрепанные униформы «Свободной Франции», грязная рабочая одежда других партизан – хватает подсказок, чтобы Тибо понимал, видит ли перед собой человека из «Свободных стрелков и французских партизан» или «Группы Манушяна», «Братства Норт-Дам», «Еврейской армии», «Участников освобождения». Этот худощавый интеллектуал – наверное, из «Группы “Музея человека”»; или разведчик из Жеводанского общества, легендарного центра сопротивления, расположенного в лозерском санатории[38]. Здесь могли найтись даже безрассудные правые, верные вишистам антинацисты. «Не поддающиеся вишизму», – мысленно поименовал их Тибо. Эпитет из будущего. Но из «Руки с пером» тут никого нет.
Эти улицы будут бомбить. Может быть, по ним пройдется еще одна сердитая скульптура или их затянут в Ад злые демоны. До той поры, до самого конца света, здесь будут выпивка и танцы, самогон и грубые коктейли из остатков достойного алкоголя. За барной стойкой пришпилены десятки долговых расписок: поди разбери, какую ценность теперь имеют деньги. На стенах плакаты, воспоминания о победах сопротивленцев. Остатки свастики сохранили, чтобы над ними можно было снова и снова надругаться.
– Смотри на экран, – говорит Сэм.
– Нас не должно здесь быть, – упорствует Тибо.
– Значит, будем действовать быстро. Нам надо узнать, что там. Или у тебя есть еще проектор, который можно использовать?
Она бежит к лестнице. Тибо смотрит на экран поверх голов танцующих. Через минуту изображение дергается и светлеет. Он представляет себе, как Сэм отпихнула человека на посту в будке киномеханика. Приставила ему пистолет к голове. Теперь в проектор больше не пихают куски старых кинолент.
Экран темнеет, потом светлеет.
Теперь он показывает разбросанные в небе аэропланы, и с танцами они как-то не стыкуются. Какой-то тусклый силуэт посреди большого помещения. Солнечный свет льется через большое окно. Скачок – и Тибо видит коридор. Изображение с трудом удается рассмотреть, потому что пленка сильно пострадала от огня. Пустая комната. И тут же, без перехода, в комнате кто-то появляется. Мужчина в пальто, вместо головы у него безглазая шахматная доска.
В «Рексе» по-прежнему звучит неистовый джаз.
Фигура на экране – может, это человек, который держит перед лицом шахматную доску? Вон, даже рука в нижней части доски видна, и все-таки его неподвижность кажется противоестественной. «Это маниф», – понимает молодой партизан.
Звука нет. Человек-с-шахматной-доской покрывается дырами от пуль. Тибо вскрикивает.
Маниф продолжает стоять, но его пальто и пиджак теперь в крови. Кровь капает с доски, заменяющей ему лицо.
Музыка стихает. Люди глядят на экран. Теперь они видят другую комнату, рассеченную солнечными лучами, в которых плавает пыль, и солдата в униформе Вермахта, который медленно отворачивается от камеры.
Фигура в белом халате входит в кадр и толкает солдата. Движутся механизмы. На стене висит распятие. Солдат продолжает поворачиваться, а когда его черты должны стать видимыми, происходит плавный переход – и он опять оказывается спиной к зрителям, и продолжает вращаться, и его лицо по-прежнему скрыто.
– Это же Безымянный солдат! – слышится в тихом зале женский голос. – Я видела его однажды…
Безликий немецкий офицер в грязной униформе ходит по городу, разбрасывая монеты, на которых написаны лозунги, способные вскружить головы немецким бойцам. Монеты с мятежной чеканкой. Маниф разжигает ренегатство. А теперь они смотрят на экран и видят его стоящим на платформе. Он по-прежнему смотрит в сторону. Никто никогда не увидит его лица. На его шее петля.