Чайна Мьевилль – Последние дни Нового Парижа (страница 15)

В руинах домов шумит любопытный ветер. Они слышат перестрелки на отдаленных улицах. Тибо и Сэм преодолевают череду глубоких вмятин на тротуаре, и в конце концов молодой партизан понимает, что это следы какого-то гиганта.

Рядом с бульваром Монпарнас Сэм проверяет свои карты и дневники в ярком солнечном свете. Старуха наблюдает за Тибо с порога. Она подзывает его к себе и, когда он подходит, протягивает стакан молока. Он слышит, как в подвале мычит корова.

– Осторожно, – говорит женщина. – Демоны повсюду.

– Из-за катакомб? – гадает он. Вход в них недалеко, за заставой, которую называют Вратами Ада[29].

Она пожимает плечами.

– Сомневаюсь, что сами немцы знают, что они делают. Тут недалеко обсерватория, и в ней полным-полно астрономов из Ада. Мы все здесь видим то, что они вспоминают, когда смотрят в телескопы.

Молоко холодное, и Тибо пьет его медленно.

– Я могу для вас что-нибудь сделать? – спрашивает он.

– Просто будь осторожен.

На площади Данфер-Рошро Бельфорский лев исчез со своего постамента. Пустую платформу, на которой когда-то стояла в напряженной позе черная статуя, окружает толпа каменных мужчин и женщин, и у всех львиные головы.

Тибо среди этих оцепеневших фланеров чувствует себя счастливым. Изысканный труп что-то бормочет рядом с ним.

Сэм взволнована. Она не хочет – или не может – подойти ближе, она останавливается на краю площади. Она снимает неподвижную толпу с этой точки и с любопытством наблюдает за Тибо.

«Элиза, – думает Тибо. – Жан. Как жаль, что вас здесь нет». Впервые после Булонского леса партизану кажется, что он видит перед собой то, за что сражался.

Надо было разыграть припрятанную карту.

«Я убил своих друзей», – думает он.

Какое предательство против коллективизма, военного социализма «Руки с пером» – придержать карту для себя. Он даже не знает, что бы она сделала. Но игра – это бунт на обломках объективной случайности. По крайней мере, такой ее задумали сюрреалисты, запертые на южной вилле.

«Историки, изучающие игральные карты, – сказал Бретон, – пришли к согласию относительно того, что на протяжении веков перемены в игре всегда происходили в периоды грандиозных военных поражений». Превратить поражение в неистовую игру – вот в чем суть. В конечном итоге эта история достигла Парижа с его манифами. Бретон, Шар, Домингес, Браунер, Эрнст, Эроль, Лам, Массон, Ламба, Деланглад и Пере, творцы новой колоды. Гений, сирена и маг изгнали жалкую аристократическую ностальгию, которую воплощали в себе король, дама и валет. А джокером стал Папаша Убю с месмерической спиралью на животе.

Карты создавали и теряли, иной раз находили снова. Если военные байки несли в себе хотя бы зерно правды, птицеликий Панчо Вилья, маг революции, разыгранный каким-то ополченцем из Жеводана, спас его соратников от солдат, помыкавших демонами. В 1946 году головоногий и двухтелый Парацельс, маг замочных скважин, всплыл из Сены и затопил два корабля Кригсмарине. Фрейд, Алиса Кэрролла, туз пламени, де Сад, Гегель, Ламьель[30] с лицом жука – все они, по слухам, где-то блуждают.

У Тибо сирена замочных скважин. Работа Виктора Браунера. Женщина с двумя лицами, в накидке с оскаленной мордой ягуара. Нарисовали ее на бумаге, но потом какая-то сила перенесла незаконченный набросок со всеми лишними штрихами на карту.

Однако Тибо – слишком осторожный игрок. Он все еще не выбрался из болота угрызений совести. Он идет вместе с изысканным трупом, воплощением безумной любви[31], переживая неделю доброты[32].

– Сегодня вечером, – говорит Сэм. Они разбили лагерь в сохранившемся кафе. – Я должна сделать еще одно фото.

Тибо смотрит в окно и подыскивает слова.

– Может, это сфотографируешь? – спрашивает он наконец.

Звезды летят по небу гораздо быстрей, чем следовало бы. Само небо темно-серое, звезды – желтые, и это не земные звезды. Это скопища чужеродных огней. Внезапно к Тибо из ниоткуда приходят названия всех созвездий: Аллигатор, Ящик-без-замков, Ловушка-для-лис. Они смещаются во всех направлениях.

Сэм улыбается.

– Должно быть, демоны смотрят в телескоп, – говорит она. – Как и рассказывала та женщина. – Он и не знал, что Сэм все слышала. – Это небо над Адом. Они, вероятно, испытывают ностальгию, – продолжает девушка. – Здесь нет никаких ворот, ведущих назад. Лишь какие-то сгустки энергии могут прорваться туда или оттуда. Я хочу сказать, в Ад, из Ада. Бесы могут только смотреть.

– У тебя есть фотографии демонов? – спрашивает Тибо. Сэм снова улыбается.

В Люксембургском саду – заблудшие нацисты. Они рыдают над каким-то актом разрушения, загипнотизированные стоящей там Статуей свободы. Вместо головы у нее всего лишь скопище балок, вскинутая правая рука скрючена. Из железной груди торчит массивный глаз, окруженный мясистыми веками. Моргает. Один солдат произносит молитву на немецком, затем на французском. Товарищи просят его умолкнуть.

Тибо и Сэм крадутся мимо них под прикрытием живой изгороди. Изысканный труп время от времени исчезает, но всегда возвращается. Он гоняется по заросшим садам, сквозь молодую поросль и кусты роз, его гусеница приподнимает переднюю часть тела так высоко, что высокие отростки на другом ее конце растопыриваются, как зубцы испорченной вилки.

Ночью происходит перестрелка. Бежево-черные ставни на рю Гинемер забрызганы кровью. Сэм сворачивает с рю Бонапарт на улицы поменьше, чтобы уйти от огней и звуков работающих двигателей на месте чьих-то раскопок. Бюро сюрреалистических исследований недалеко – оно давно закрыто, но там все еще витают тени былых изысканий, и шкафы ломятся от оборудования, относящегося к сопредельным областям. Изысканный труп здесь заряжается энергией.

Это спорная зона. На рю дю Фур они прячутся, услышав крики на немецком.

– Тут недалеко базы, – шепчет Сэм. Отель «Лютеция», где разместились нацистские офицеры, тюрьма Шерш-Миди, где политические заключенные становятся подопытными и пищей для ужасных существ.

– Куда ты нас ведешь? – спрашивает Тибо. И тут же, увидев шпиль церкви в конце рю де Ренн, узнает ответ. – Ты не сможешь туда забраться, – говорит он. Ему хочется быть неправым.

– Ты тоже, – парирует Сэм.

Два из пяти углов перекрестка, к которому они подошли, превратились в строительный мусор. Там, где рю де Ренн встречается с рю Бонапарт, над землей завис огромный камень, как будто отделившийся от горы. Церковь Сен-Жермен-де-Пре – все еще церковь и выглядит нетронутой. А на пятом углу – «Les Deux Magots», «Два маго»[33].

Зеленые маркизы кафе всколыхнулись от сильного ветра изнутри. Вокруг него столы и стулья – они то приподнимаются, словно собираясь улететь, то рывком возвращаются на прежние места на мостовой. И опять вверх, на высоту человеческого роста, затем вниз. Так они прыгают уже несколько лет.

Окна снова и снова взрываются, превращаются в тучу осколков, которые опять складываются и занимают место в оконных рамах; момент возгорания бесконечно повторяется. Внутри кафе раздается грохот.

Сэм идет к нему по пустой дороге, ступая тяжело. Кажется, сам воздух лишает ее сил, она как будто идет наперекор шторму. Она останавливается, задыхаясь, в нескольких метрах от входа. В ушах у Тибо свистит ветер.

Именно здесь произошел С-взрыв.

И за все эти годы знаменитое место оставалось неприступным. Никто не сумел пробиться через ветреное безветрие, через силу, которую оно излучает, вспоминая о том, как взорвалось.

– Я знаю, ты хочешь сделать снимок, – кричит Тибо. – Но как же ты туда попадешь?..

Она тыкает пальцем.

Изысканный труп идет вперед. Продолжает идти там, где им это не по силам. Стариковский нос втягивает воздух, пар из трубы паровоза струится назад. Маниф узнает это место – здесь пахнет чем-то знакомым.

У Тибо все кипит внутри. Сэм толкает его следом за манифом. Тот без видимых усилий преодолевает наружное кольцо из осколков стекла.

– Это существо не позволит мне приблизиться, – говорит она. – А вот ты…

– Я не могу фотографировать за тебя!

– Да не нужна мне фотография, дурак. Там есть кое-что. Вынеси… ее.

«Что? О чем она меня просит? И я на это соглашусь? Быть того не может».

Но он не только хватается за поводок, который волочится по земле за манифом, и обматывает вокруг запястья, чтобы связать себя с изысканным трупом, – он бежит, нагоняет существо, касается металлических частей его тела.

Тибо захмелел от силы, струящейся из кафе. С ним самый лучший из манифов, ходячая случайность, совсем как тот громадный изысканный труп, что явился к месту смерти его родителей, – первый оживший образ, который он, испуганный мальчишка, увидел и который не причинил ему вреда.

Стекло бьется и бьется, но Тибо в безопасности, и, держась в ореоле манифовой силы, он может идти вперед. Они вместе пробираются между столами и стульями, расталкивают их, и Тибо, задыхаясь в горячем воздухе, входит в «Двух маго».

Они в помещении, полном тьмы и света, сияния и черноты, тепла и сажи, и Тибо слышит ток собственной крови вместе с рокотом от вибрации деревянных панелей. От жары по его лицу струится пот. Щиплет глаза. Столы пляшут на негнущихся ногах, неустанно кувыркаются, застряв в моменте взрыва.

Вокруг тела. Скелеты и мертвая плоть тоже пляшут во власти ударной волны, мясо отрывается от костей, чтобы потом на них вернуться. Изысканный труп, будто осторожное дитя, обходит горящих официантов, и Тибо следует за ним, еле дыша. У него снова есть миссия.