Чайна Мьевилль – Переписчик (страница 15)
– Как их зовут? – спросил он.
Я пожал плечами.
– Почему ты не дал им имен? – В голосе его слышалась грусть.
Вообще-то дал – совершенно случайные наборы букв, которые я менял каждые два-три дня и никогда не озвучивал отцу, будто тем самым мог защитить своих коз.
Они ели мертвые листья. Они ели ветвистые кусты. И паслись в заросших мхом углах возле ограды и на перепачканном мусоре, что я откопал с овощных грядок.
На холме мы жили по календарю более расплывчатому, чем тот, что показали мне позже. Наши времена года – лето, пелена и зима – больше подошли бы другому месту: в горах обычно не более двух сезонов. Так что мы, наверное, пользовались наследием каких-то краев поизменчивее. В верхней комнате похолодало. После моего побега и появления коз прошло много недель – сколько точно, не знаю, – прежде чем отец убил снова. Если, конечно, он не скрыл от меня другие убийства.
Я стоял среди того, что осталось от сада, по склону скользили лучи заходящего солнца, как вдруг жалобное нытье коз перекрыл все нарастающий звук ударов. Внутренности мои свело.
Окно отцовской комнаты светилось на фоне расползающейся тьмы. Сам он скрючился по ту сторону, цветом сливаясь с грязью на стекле. Рука его поднималась и падала с тупым, умертвляющим стуком, и я видел, как нечто вяло дергается в его захвате.
Не знаю, кто это был. Отец держал зверя за уши и снова и снова долбил им по раскуроченному полу, превращая тельце в мешок с кровью. Я наблюдал за всем с каким-то тошнотворным ужасом, но без удивления.
А еще я не прятался. Просто стоял у стекла, смотрел и поскуливал.
Когда отец окончательно изломал зверя (я не знаю, как он его поймал, не знаю, чем животное провинилось, не знаю, почему отец решил убить его в доме или было ли оно уже мертво, когда он его притащил), он распрямился, сжимая мокрую шкуру. Уже совсем стемнело, а за спиной отца полыхал свет, превратив его для меня в черную фигуру, человека-тень, так что я не мог разглядеть выражения его лица, но легко его представил.
Конечно, отец меня видел, но внимания на меня обратил не больше, чем на что-либо другое. Наконец он вышел из комнаты, скрипнула входная дверь, и я побежал на другую сторону участка, чтобы между нами по-прежнему возвышался дом, а отец отправился в одиночестве кормить мусорную яму.
Однажды во время энергичного ужина коз отец выглянул из дома, нашел меня глазами и спокойно попросил:
– Успокой их, пожалуйста. Можешь отвести их подальше?
Всякий раз, когда он обращался ко мне напрямую, я словно врастал в землю. Я побрел прочь, вцепившись в поводки, но козы заблеяли и уперлись, так что пришлось их подталкивать под внимательным взором отца. Я заметил кого-то в комнате за его спиной и напрягся.
Человек казался знакомым. Может, я видел его в городе, хотя в последний раз там был уже давненько. Или же он тогда подходил к водокачке, или перевозил через мост мешки с камнями для мастерских. На мгновение из-за внушительных габаритов я даже решил, что это охотник, но нет. Человек ждал, когда отец вернется к прерванной беседе. На столе между ними лежал наполовину законченный рисунок ключа.
Он использовал металлолом. Расплющенные металлические панели, которые нагревал и с которых иногда молотком сбивал стружку. И почерневшие днища кастрюль – эти ему особенно нравились, поскольку уже были плоскими и тонкими.
Так, значит, ключи ждали, когда отец выпилит их из металлического куска-не-ключа? Я наслаждался этой мыслью, но доверять моим желаниям не стоило.
С тех пор, попадаясь мне на глаза, некоторые клиенты отца тут же изображали на лицах омерзение, дабы продемонстрировать, насколько они его не одобряют, какую сильную питают неприязнь.
Одним морозным туманным утром отец наказал мне играть, не убегать далеко и ждать. А сам закинул на плечи пустые мешки, и я услышал, как звенят в его руках монеты. Он снова отправлялся в город – впервые с тех пор, как забрал меня у полицейских.
– Если кто-нибудь явится, пока меня не будет, – крикнул он через плечо, – вели обождать снаружи. Или пусть уходят.
Если отец и опасался столкнуться с презирающими его горожанами, которые тем не менее опять продавали ему еду и пользовались его мастерством, то он успешно это скрыл, как скрывал многое другое.
Я бегом взобрался по лестнице и наблюдал за ним из грязного чердачного окна. Когда отец исчез и вокруг все затихло, узел в моей груди ослаб.
Это был мой первый день в одиночестве. Я отвел коз вниз по склону, и они блеяли друг на друга, и я тоже кричал, просто желая узнать, каково это. Затем они жадно щипали то, что лично мне казалось ничем. От дома мы далеко не ушли, так что, когда в полдень кто-то заколотил в дверь, я услышал.
Коренастая рыжеволосая женщина смотрела на меня настороженно, скрестив руки на груди. Когда я приблизился и сообщил, что ключника нет, она грязно выругалась и, бросив что-то на ступени, рявкнула:
– И что мне теперь делать?
Брошенный предмет отскочил в сторону. Я подождал, когда женщина умчится, затем встал на четвереньки и отыскал его. Какой-то механизм. Помню, что он напоминал сердце. Я положил его на кухонный стол, и вернувшийся через несколько часов отец, завидев это сердце, опустил на пол свои тяжелые мешки.
– Женщина принесла, – сказал я.
Отец поднял его, перевернул.
– Просто бросила и убежала.
– Откуда бы она его ни вытащила, – произнес он, – она хочет ключ, чтобы оно снова заработало.
– А нельзя просто поместить его обратно? – спросил я.
Снаружи подвывали козы, и отец мельком покосился в их сторону.
– Можно. Но ей нужен ключ в помощь. Я в силах создать такой ключ.
Я наблюдал, как он перебирает свои шила, напильники, плоские железки и тиски.
Совсем скоро отец вновь отправился в город, и со временем эти походы стали обыденностью. Порой, пока его не было, опять появлялись люди вроде той женщины, и я говорил им, когда лучше вернуться. Я все еще не мог сбежать и знал это, хотя не совсем понимал почему. И осмеливался лишь спускаться все ниже по холму.
Как-то вечером я обнаружил лишь одну из своих коз, хотя как всегда привязал их вместе. Я уже изучил их характеры, и пропала более отважная и драчливая. Я даже могу сказать, как ее звали в тот день.
Я поднял цепь с кожаным ошейником на конце. Он был перерезан.
Ее товарка казалась безмятежной. Она бросилась ко мне на случай, если я принес из чулана что-нибудь новенькое и необычное пожевать – я не должен был, но иногда приносил, – внимательно меня оглядела и боднула.
– Где твоя сестра? – прошептал я.
Разумеется, я подумал, что козу забрал отец, но даже тогда, в закатном свете, когда горло свело от страха за животное, мысль казалась глупой и неправильной. Я просто не мог представить, как он аккуратно цепляет ножом ошейник… не с тем пустым выражением, что я видел на его лице во время убийств.
Вернувшись в дом, я едва мог говорить, но все же выдавил слова. Реакция отца и успокоила меня, и испугала. Ярость его подтвердила, что он не причастен, но она же внушила мне еще больший страх, ибо отец гневался, пусть и не на меня.
Он снова и снова хлопал рукой по столу, и я затих и съежился, пока он на все лады костерил воров. Тот раз единственный на моей памяти, когда отец ненадолго переключился на свой первый язык – на котором я сейчас пишу и которого тогда даже не знал. Он сквернословил и злобно зыркал.
И я видел, как он сглотнул и усмирил голос, прежде чем заговорить непосредственно со мной.
Пистолета у отца не было, так что он прихватил какие-то инструменты из мастерской и скрылся в сумерках. Пока я закрывал дверь, поднявшийся ветер успел замести в дом пыль. Я наблюдал за отцом через окно: с фонариком в одной руке и какой-то грязной пикой в другой он шел по камням, вокруг вихрился, казалось, весь песок мира, и вскоре уродливый тарабарский говор затих вдали.
Я закрыл глаза и представил наш дом без него, без меня, ну и без мамы, которая и так ушла. Вновь опустевший, лишенный звуков, человеческого шума, дом начнет все острее чувствовать погоду. Мой дом всегда знал, чего от нее ждать.
Без понятия, как долго я вот так стоял, готовясь к чему-то, но вдруг услышал треск одиночного выстрела недалеко от дома.
В голове вспыхнула куча возможностей, грудь ломило от эмоций, названия которым я не знал. Но вскоре вернулся все такой же хмурый отец, и темнота стала непроглядной.
– Она исчезла, – сказал он. – Я ее не нашел. Ты слышал. Кто-то забрал ее, и сегодня у него на ужин козлятина.
Отец ушел резать металл.
Много позднее полуночи, когда за закрытой дверью мастерской все еще кипела работа, я покинул дом и отправился в город по черному склону в третий и последний раз.
Я ПОНИМАЛ, ЧТО НЕ ДОБЕРУСЬ. И не ожидал, что уйду далеко и надолго. В этот раз я даже не оделся как следует, хотя прекрасно знал, насколько холодно. И хотя лицо мое горело на морозе, а изо рта шел пар, мне было почти жарко или не совсем жарко, но как-то так, будто между мной и воздухом не осталось границы. Я растворялся, потея и дрожа. Я шел вперед без колебаний, так как вполне отчетливо видел тропу.
Я часто спускался с холма и знал много способов спуститься. Я вспомнил тот, когда я летел по склону одинокий, рыдающий, оставивший за спиной смерть и неразбериху. Тот прежний я был сыном чужака, которому требовались мои терпение и забота.