Чайна Мьевилль – Кракен (страница 41)
Он достал из сумки комбинезон, защитные очки, респиратор, лом и видавшую виды болгарку. Странный облик для столь хрупкого человечка. Дейн пояснил Билли:
— Маркус как-то там подавляет иммунитет, Саира занимается пластикой, но Фитч, хоть и стар, у них главный, потому что он — гаруспекс. Читает по внутренностям, — добавил он, увидев недоумение на лице Билли.
Фитч стал стариком в защитной экипировке. Он запустил свою машину и с металлическим и цементным скрежетом повел черту по мостовой. Позади лезвия ключом забила кровь.
— Господи! — воскликнул Билли, отскакивая.
Фитч снова провел резцом вдоль щели — и тут же покрылся налетом из цементной пыли и мелких кровяных брызг. Когда он опустил болгарку, с нее стекали капли. Вставив во влажно-красную трещину лом, Фитч надавил на него сильнее, чем можно было ожидать. Камни мостовой разошлись.
Из дыры полезли кишки. Кишечные кольца, багровые и окровавленные, влажно булькали среди мясистой массы.
Прежде Билли полагал, что внутренности города окажутся взрытым суглинком, корнями, трубами, которым полагалось быть скрытыми. Он думал, что Фитч извлечет на свет для истолкования кусок почвы с кабелями, червями, водопроводным железом. Утроба — утроба в буквальном смысле — повергла его в шок.
Фитч что-то бормотал, нежно, как пианист, касался этой путаницы пальцами, осторожно перебирая волокнистые трубки, исследуя углы между витками лондонских внутренностей, запрокидывая голову, как будто они отражали что-то в небе.
— Смотрите, смотрите, — сказал он. — Смотрите, вот, вот. Видите? Видите, что они говорят? Теперь всегда одно и то же. — Он обводил рукой некие очертания в груде кишок. — Смотрите. — Требуха двигалась. — Все закрывается. Что-то поднимается. Кракен. — Билли и Дейн уставились на него. Это что, новость? Кракен? — И вот, смотрите. Огонь. Всегда огонь. Кракен и все бутыли. Потом — пламя.
Кишки серели, втекали друг в друга, сливаясь в единую массу.
— Фитч, нам нужны подробности, — сказал Дейн. — Нам надо точно знать, что именно вы все видите…
Но словесный поток Фитча не знал ни удержу, ни загона, ни пастьбы.
— Огонь все забирает, — говорил он, — а кракен движется, а огонь все забирает, стекло улавливает огонь, пока тот не взмывает в песчаном облаке. А тогда все уходит. — Объединенные кишки вливались в груду шлака, становясь цементом. — Все исчезает. Не просто вот так, как здесь. Сгорает, как не было. Мир уходит вместе с этим, и небо, и вода, и город. Лондон исчезает. И это уходит, и вот уже этого никогда не было. Ничего.
— Это не тот конец, что предполагался, — прошептал Дейн. Не его вожделенный тевтический конец света.
— Все, — сказал Фитч. — Кончилось. Навсегда. Отныне и присно. В огне.
Его палец перестал двигаться, указывая теперь на выпятившийся и оседающий холмик цемента. Фитч поднял взгляд. У Билли из-за накала стариковской речи давно уже зачастило сердце.
— Все кончается, — сказал Фитч. — А другие возможности, необходимые, чтобы с этим сражаться, улетучиваются одна за другой. — Он закрыл глаза. — Кракен горит, склянки и аквариумы горят, и потом все горит, а дальше никогда ничего больше нет.
Глава 34
Кэт Коллингсвуд находилась в складе без окон, похожем на забытый кукольный домик, на территории полицейского участка в Нисдене. Бэрон наблюдал за ней через армированное проволокой дверное стекло. Он и раньше видел, как Коллингсвуд проделывает подобное. Это была методология ее собственной разработки. Сзади стоял со скрещенными руками Варди, глядя через плечо Бэрона.
В помещении было пыльно. Коллингсвуд считала, что наличие этой сухости, осыпавшихся крупиц времени, повышает действенность метода. Но полной уверенности у нее не было. Она воспроизводила по максимуму обстоятельства первого своего кавалерийского успеха, понимая, что любое из них может ничего не значить, а сама она — кто-то вроде скиннеровской крысы в лабиринте[38]. Поэтому груда пустых картонных коробок в углу месяцами оставалась в одном и том же виде. Когда Бэрон ненароком сшиб одну, Коллингсвуд выплеснула на него ушат брани и потратила несколько минут, чтобы восстановить все как было, словно образованные коробками углы особым образом влияли на силу.
«Вати сюда не придет, — говорила она перед тем Бэрону, — даже если бы мог». На участке имелись стражи, следившие за тем, чтобы в здешние фигурки и игрушки не вселялись блуждающие сущности. «Надо застать его там, где он живет». Не в статуях — в них Вати отдыхал. А обитал он в одном из бесконечных колебаний эфира.
Посреди комнаты, освещенной рядами ламп, имелась куча магических причиндалов: жаровня, где горел химически окрашенный огонь; табурет, на котором стояли бутылки с кровью; листы особой бумаги со словами на древних языках. Вокруг располагались три включенных в сеть старых телевизора, излучавших на все это статические помехи.
— Ну вот, — непринужденно сказал Бэрон Варди, — очередь за УПК.
Коллингсвуд капнула в огонь крови, высыпала в него маленькие урны с пеплом. Огонь вспыхнул нестерпимым блеском. Она добавила бумажки. Языки пламени меняли цвет.
Флуоресцентный свет разровнял сцену колдовства, оставив мало мест, где можно было бы собираться или прятаться, — но теням этого хватило. Лоскуты, вроде полос грязного воздуха, появлялись вновь и вновь. Коллингсвуд что-то бормотала, затем нажала на кнопку пульта, и телевизоры начали показывать огню заезженные видеофильмы. Звук был приглушенным, но слышным — шероховатые лейтмотивы, обрывочный монтаж, мужское ворчание.
— Полиция, — сказала Коллингсвуд. — Служебный вызов.
Над поднимающимся огнем стали извиваться изменчивые очертания, произнося что-то невнятное,
Коллингсвуд бросила в огонь две видеокассеты. Хлынул дым, потом сгустился, и сквозь него пронырнула тьма. Слышалось шипение — кажется, удовлетворенное. Коллингсвуд прибавила звука. Телевизоры заорали. Варди помотал головой.
— Думайте, что хотите, — сказал Бэрон. — Какая она все же умница, сообразить такое.
— Тот факт, что вы скончались, — объявила Коллингсвуд шепчущимся отсутствиям, — не означает, что вы не на службе.
Те затараторили при виде суровых мужчин с несовременными стрижками, экранных автомобильных погонь и кулачных драк. Она бросила в огонь еще одну кассету и несколько книг в мягких обложках. Тени заурчали.
УПК, так прозвал Бэрон сущности, которые вызывала Коллингсвуд. — Умершие Полицейские Констебли. Населять эфир можно тысячами способов, однако эта промежуточная среда всегда остается такой, какова она есть, и призраки, духи, души лучезарных мечтателей протискиваются друг мимо друга, образуя сложную бестелесную экосистему. Кто лучше приблизится к бестелесному бунтарю Вати, чем бестелесные силы закона?
— Ну же, констебли, — призвала Коллингсвуд. — Я бы сказала, что вы живете ради такой вот хрени, но это было бы немного безвкусно.
Она подтолкнула все телевизоры к языкам пламени. Тени-полицейские выписывали спирали над огнем, ухая, как призрачные тюлени.
Какофония наслаивающихся друг на друга старых фильмов. Кинескопы телевизоров потемнели, и сначала один из них, а вскоре и два остальных взорвались, прекратив воспроизведение. Из их решеток повалил дым, потом под давлением со стороны УПК, которые, лопоча, вбросили в телевизоры градиент тепла; он устремился обратно.
— Итак, — сказала она. — Констебль Смит, констебль Браун и констебль Джонс. Вы трое — настоящие герои. Вы пожертвовали жизнью ради правопорядка. Во имя долга. — Дымные призраки содрогались, то появляясь в поле зрения, то исчезая, горделиво ожидая продолжения. — Теперь у вас есть возможность поступить так еще раз. Поработать ради тех пенсий, которых вы так и не получили, верно? — Она подняла большую папку. — Здесь вся информация по делу, которой мы пока располагаем. Нам нужен один плохой парень по имени Вати. Он порхает с места на место, этот Вати. Нам надо ухватить его за полу и заставить повиноваться.
— Минутку, — сказала Коллингсвуд.
Призрачные существа издали такие звуки, словно опускались в горячую ванну, и взбили в эфире пену, из-за которой у Коллингсвуд зачесалась кожа.
Призраки, подумала она. Будто бы.
Это было надувательством, жертвы которого сами оказывались обманным трюком. Своего рода процессом убеждения. Того, что сотворила Коллингсвуд, основывавшегося на смутных, но очень гордых воспоминаниях о подтрунивании в столовой, о подстреленных злодеях, о поставленных на место заносчивых субчиках, о прокуренных офисах и грязных, мерзких, почетных смертях несколькими мгновениями раньше, просто не существовало.
С призраками ладить трудно. Остаток человеческой души, любой человеческой души вообще, слишком сложен, противоречив, своенравен, не говоря уже о травме, нанесенной самой смертью, чтобы сделать хоть что-то нужное для кого-то. В тех редких и произвольных случаях, когда смерть не оказывается концом всему, невозможно сказать, какие именно стороны, какие обособившиеся грани личности возьмут верх над другими, утверждаясь в своей посмертной индивидуальности.