Чайна Мьевилль – Город и город (страница 3)

– Возможно, он прав, босс. Скорее всего, это дело рук наглого садиста.

– Вероятно. Давай выясним, почему у нее такие чистые волосы.

У нас был целый чемпионат по инстинкту. Все знали, что в свое время комиссар Кереван раскрыл несколько преступлений, отрабатывая версии, которые не подчинялись никакой логике. Все знали, что у главного инспектора Маркоберга таких удач не было и что его неплохой послужной список – результат нудной и кропотливой работы. Мы никогда не называли эти необъяснимые прорывы «озарениями», чтобы не привлекать к себе внимание вселенной. Но они действительно случались, и ты знал, что становишься свидетелем одного из них, когда детектив целует пальцы и прикладывает пальцы к груди, где (в теории) должен висеть амулет Варши, святого покровителя необъяснимого наития.

Когда я спросил у сотрудников полиции Шушкила и Бриамива, зачем они сдвинули матрас, они сначала удивились, затем стали оправдываться и, наконец, помрачнели. Я написал про них в отчете. Если бы они извинились, то я бы закрыл глаза на их действия. Но полицейские так часто оставляли свои следы в лужах крови, стирали и портили отпечатки пальцев, теряли и загрязняли образцы и пробы, что от этого можно было прийти в отчаяние.

На краю лужайки собралась небольшая группа журналистов: Петрус Как-Бишь-Его, Валдир Моли, юноша по фамилии Ракхаус и еще несколько человек.

«Инспектор!» «Инспектор Борлу!» И даже: «Тиадор!»

Большинство журналистов всегда вели себя вежливо и не возражали, если я просил не упоминать о чем-то в статье. Однако за последние годы появились новые газеты, более скандальные и агрессивные – их вдохновляли, а в некоторых случаях и контролировали, владельцы из Великобритании и Северной Америки. Это был неизбежный процесс, и, если честно, местные уважаемые издания занимали места в диапазоне от «сдержанных» до «скучных». Меня беспокоила даже не их склонность к сенсационности, и даже не раздражающее поведение молодых журналистов, а скорее их тенденция покорно следовать сценарию, написанному еще до того, как они родились. Взять, к примеру, Ракхауса, который писал для еженедельника «Реджал!». Разумеется, когда он пытался выудить из меня факты, он знал, что я их ему не дам; разумеется, что когда он пытался – иногда успешно – подкупить младших сотрудников полиции, никто не заставлял его говорить: «Народ имеет право знать!»

Когда он сказал это в первый раз, я даже его не понял. В языке Беша слово «право» имеет много значений и поэтому не допускает жесткого толкования. Мне пришлось перевести в уме его фразу на английский, которым я владею достаточно свободно, чтобы понять ее смысл. Его верность клише оказалась сильнее необходимости вести диалог. Возможно, он не успокоится, пока я не назову его стервятником, упырем.

– Вы знаете, что я вам скажу, – обратился я. Нас разделяла натянутая лента. – Сегодня днем в центре ОБОТП состоится пресс-конференция.

– В какое время?

Кто-то стал меня фотографировать.

– Петрус, тебе обо всем сообщат.

Ракхаус что-то сказал, но я его проигнорировал. Повернувшись, я бросил взгляд на грязные кирпичные здания, на Гюнтер-штрас, по которой проходила граница жилого комплекса. По воздуху летал мусор. Он мог летать где угодно. Какая-то пожилая женщина медленно ковыляла прочь от меня. Она повернула голову и посмотрела на меня. Ее движение поразило меня, и я встретился с ней взглядом. Я подумал – не хочет ли она что-то мне сказать? Я обратил внимание на ее одежду, походку, манеру держаться, на ее глаза.

Внезапно я осознал, что она вовсе не на Гюнтер-штрас и что я не должен был ее увидеть.

Смущенный, я немедленно отвернулся, а она быстро отвернулась от меня. Я поднял голову, посмотрел на заходящий на посадку самолет. Через несколько секунд я повернулся обратно, вытесняя из сознания ковыляющую прочь старуху, и внимательно посмотрел не на нее и не на чужеземную улицу, а на фасады стоящих рядом домов и местный участок Гюнтер-штрас, на эту депрессивную зону.

Глава 2

Я приказал констеблю высадить меня к северу от Лестова, у моста. Эти места я знал не очень хорошо. Разумеется, на острове я был, посещал развалины – и в школьном возрасте, и несколько раз позже, но мои ежедневные маршруты проходили по другим улицам. Указатели здесь привинчивали к фасадам булочных и маленьких мастерских. Ориентируясь по ним, я вышел к трамвайной остановке на красивой площади и встал между домом престарелых с логотипом – песочными часами – и магазином приправ, который распространял аромат корицы.

Подъехал трамвай, металлически позвякивая и покачиваясь на рельсах. Я зашел в полупустой вагон, но садиться не стал. Я знал, что по пути на север, к центру Бешеля, мы подберем еще пассажиров. Я встал у окна и стал смотреть на город, на незнакомые улицы.

Женщина, неприглядный ком под старым матрасом, который обнюхивают падальщики. Я позвонил Ностину по мобильнику.

– Матрас проверяют на следовые количества веществ?

– Должны проверить, господин инспектор.

– Выясни это. Если им занимаются криминалисты, хорошо, но этот Бриамив и его приятель могут запороть даже точку в конце предложения.

Может, она недавно стала жить так. Может, если бы мы нашли ее на неделю позже, она бы уже была роскошной блондинкой.

Эти районы у реки представляли собой замысловатый лабиринт; многие здания построены сто лет или даже несколько веков назад. Трамвай вез меня по тихим улочкам Бешеля, где по крайней мере половина зданий, казалось, нависали и склонялись над нами. Трамвай раскачивался, притормаживал перед местными автомобилями, а позднее доехал до пересеченного участка, где в зданиях Бешеля располагались антикварные магазины. Дела у них шли хорошо – ничуть не хуже, чем у всех остальных в городе в последнее время. Подержанные вещи выглядели отполированными и приведенными в порядок; люди выносили из квартир фамильные ценности, чтобы обменять их на несколько бешмарок.

Авторы газетных передовиц были настроены оптимистично. Хотя их вожди, как всегда, кричали друг на друга в мэрии, многие новички – из всех партий – сотрудничали друг с другом ради величия Бешеля. Каждая капля иностранных инвестиций – а, к всеобщему изумлению, такие капли иногда к нам притекали – вызывала восторги. Сюда даже перебралась пара хайтековских компаний, но – по всеобщему убеждению – совсем не потому, что Бешель провозгласил себя «Силиконовым устьем».

Я вышел у памятника королю Вэлу. В центре было оживленно: я маневрировал в толпе, просил прощения у жителей города и туристов, тщательно не-видел на остальных, пока не добрался до массивного бетонного центра ОБОТП. Бешельцы-гиды направляли две группы туристов. Я встал на ступеньках и посмотрел вниз, на Юропа-штрас. После несколько попыток мне удалось поймать сигнал.

– Корви?

– Босс?

– Ты ведь знаешь тот район. Может, там пролом?

Наступила пауза.

– Нет, вряд ли. Тот район в основном сплошной. А уж «Деревня Покост», весь тот комплекс, – точно сплошной.

– Но часть Гюнтер-штрас…

– Да, но ближайший пролом в сотнях метрах оттуда. Они же не могли… – Для убийцы или убийц это был бы невероятный риск. – Да, мы можем это предположить, – сказала она.

– Ладно. Сообщай мне о своих успехах. Я скоро буду.

Мне нужно было разбираться с отчетностью по другим делам. Я организовал для бумаг режим ожидания, как у самолетов, кружащих над аэропортом. Женщина, избитая до смерти своим бойфрендом, которому до сих пор удалось избежать ареста – несмотря на то, что его отпечатки пальцев и имя уже были в базе данных аэропорта. Стиелим, старый человек, который напугал вломившегося в его дом наркомана. Тот выхватил у него из рук гаечный ключ и нанес ему один, смертельный удар. Это дело никогда не будет закрыто. Юношу по имени Авид Авид какой-то расист приложил лицом об асфальт. На стене над ним кто-то написал «Грязный эбру». В этом деле я сотрудничал с Шенвоем, коллегой из особого отдела, который еще до убийства Авида действовал под прикрытием в рядах бешельских ультраправых.

Рамира Ясек позвонила, когда я обедал за рабочим столом.

– Только что допросила тех детишек, сэр.

– И?

– Радуйтесь, что они еще не знают о своих правах, иначе Ностину уже бы предъявили обвинения.

Я потер глаза и проглотил то, что было во рту.

– Что он сделал?

– Сергев, приятель Баричи, оказался борзым, и поэтому Ностин задал ему вопрос кулаком по зубам. Сказал, что он – главный подозреваемый. – Я выругался. – Удар вышел не такой уж сильный, и, по крайней мере, мне потом было легче гудкопить.

Мы украли слова «good cop» и «bad cop» из английского, превратили их в глаголы. Ностин был одним из тех, кто слишком легко переключается на жесткие методы ведения допроса. Да, есть подозреваемые, на которых эти методы действуют, те, кому во время допроса нужно упасть с лестницы, но надувшийся подросток-жевун в их число не входит.

– В общем, ничего страшного, – сказала Ясек. – Их версии сходятся. Все четверо гуляли в той роще. Вероятно, немного шалили. Пробыли там не менее двух часов. В какой-то момент – и не спрашивайте меня про время, я могу ответить только то, что «было еще темно», – одна из девочек заметила, что по траве к площадке для скейтбординга подъехал фургон. Странным ей это не показалось, потому что туда круглые сутки кто-то приходит – по делам или что-то выбросить, и так далее. Фургон проехал мимо площадки, развернулся, приехал обратно. А через какое-то время умчал.