Чайна Мьевилль – Город и город (страница 14)
Мы ни разу не видели, как преступники брали коробки с лекарствами, но когда мы представили наши доказательства, комитет согласился с нами и обратился с прошением к Пролому. После этого торговля наркотиками прекратилась: поставщики исчезли с улиц.
Во втором случае человек убил свою жену, а когда мы вышли на его след, он в тупом ужасе совершил пролом – зашел в бешельский магазин, переоделся и вышел в Уль-Коме. Из-за этого перехода ни мы, ни наши улькомские коллеги не могли его тронуть, хотя нам с ними было известно, что он прячется в одном из жилых домов в Уль-Коме. Пролом забрал его, и он тоже исчез.
Я впервые за долгое время снова предстал перед комитетом. Я предъявил доказательства. Я обратился – вежливо – и к членам комитета из Уль-Комы, и к бешельцам, и к невидимой силе, которая, несомненно, наблюдала за нами.
– Она жительница Уль-Комы, не Бешеля. Мы нашли ее, как только это узнали. То есть Корви ее нашла. Она была там более двух лет. Она аспирантка.
– Что она изучала? – спросил Бурич.
– Археологию. Древнюю историю. Она работала на раскопках. Все это указано в представленных вам документах. – Члены комитета зашуршали бумагами. – Именно так она и попала сюда, несмотря на блокаду.
В законах были лазейки и исключения, связанные с образованием и культурными связями.
В Уль-Коме постоянно идут раскопки, исследовательские проекты; ее почва гораздо более богата на невероятные артефакты, созданные еще до Раскола. Авторы книг и докладчики на конференциях спорят о том, является ли это превосходство совпадением или доказательством какого-то особого качества Уль-Комы (улькомские националисты, разумеется, настаивают на втором варианте). Махалия Джири участвовала в раскопках в Бол-Йе-ане в западной части Уль-Комы: это место так же важно, как Теночтитлан и Саттон-Ху, и работы там ведутся уже почти сто лет, с момента его обнаружения.
Моим соотечественникам-историкам было бы приятно, если бы в этом месте оказалось пересечение, но, хотя парк рядом с раскопками действительно был пересеченным, и пересечение подходило довольно близко к участку тщательно вспаханной земли, полной сокровищ, и тонкая полоска бешельской тверди даже разделяла части Уль-Комы в пределах этого района, в самом месте раскопок пересечений не было. Кое-кто в Бешеле утверждает, что перекос – это хорошо, что будь у нас хотя бы половина такой богатой историческими обломками жилы, как в Уль-Коме – столько же артефактов (которые, по слухам, вели себя очень странно и обладали неправдоподобными эффектами) – частей заводных механизмов, фрагментов мозаики, древних топоров и таинственных обрывков пергамента, – то мы бы просто все это продали. Уль-Кома, по крайней мере, со своим приторным ханжеством по отношению к истории (очевидная компенсация за недавние стремительные перемены, за грубую энергию недавнего развития), со своими государственными архивистами и ограничениями на экспорт, хотя бы отчасти защищала свое прошлое.
– В Бол-Йе-ане работают археологи из канадского Университета Принца Уэльского, именно там училась Джири. Ее научный руководитель Изабель Нэнси в течение многих лет неоднократно приезжала в Уль-Кому и, как и многие из них, жила там. Время от времени они устраивают конференции, иногда даже в Бешеле. – (Да уж, утешительный приз за землю, лишенную исторических артефактов.) – Последняя крупная была недавно, когда нашли тот тайник с артефактами. Наверняка вы ее помните.
О той конференции писали даже зарубежные газеты. Найденной коллекции быстро присвоили какое-то название, но я его забыл. В ней была астролябия и какая-то очень сложная, безумно специфичная штука с шестеренками, столь же вневременная, как и Антикитерский механизм[4]. Многие пытались разгадать ее предназначение, но тщетно.
– Так что за история с этой девушкой? – спросил один из улькомцев, толстый мужчина лет пятидесяти в рубашке таких цветов, из-за которых, вполне возможно, в Бешеле она была бы объявлена вне закона.
– Несколько месяцев она провела в Уль-Коме, занималась исследованиями, – ответил я. – Но до того, года три назад, она приехала в Бешель на конференцию. Возможно, вы помните – там была большая выставка артефактов и прочего добра, одолженного у Уль-Комы, неделю-две шли заседания и все такое. На конферецию люди приезжали отовсюду – ученые из Европы, Северной Америки, из Уль-Комы и прочих мест.
– Помним, разумеется, – сказал Нисему. – Там были стенды у государственных комитетов и неправительственных организаций; выставку посетили члены правительства и министры оппозиции. Весь проект открыл премьер-министр, а выставку в музее – Нисему, и каждый серьезный политик должен был там присутствовать.
– Ну вот, и она ее посетила. Возможно, вы даже ее заметили – она, похоже, устроила там небольшой скандальчик – произнесла какую-то ужасную речь про Орсини. Ее обвинили в Неуважении и едва не выставили оттуда.
Мне показалось, что кое-кто – Бурич и Катриния точно, Нисему – возможно – что-то вспомнил. И по крайней мере один человек из представителей Уль-Комы – тоже.
– В общем, после этого она, судя по всему, успокоилась. Получила диплом, поступила в аспирантуру, приехала в Уль-Кому – на этот раз для того, чтобы участвовать в раскопках, заниматься исследованиями. После того вмешательства ее вряд ли бы впустили сюда, и если честно, то я удивлен, что она попала в Уль-Кому. Там она была все время, только иногда уезжала на праздники. Рядом с местом раскопок есть общежитие для студентов. Пару недель назад она исчезла, после чего появилась в Бешеле – в «Деревне Покост», в жилом комплексе, который, как вы помните, сплошной в Бешеле и поэтому иной для Уль-Комы. И она была мертва. Все это в вашей папке, конгрессмен.
– По-моему, вы не доказали факт пролома. – Йордж Седр говорил тише, чем можно было ожидать от военного. Услышав его слова, сидевшие напротив него улькомские парламентарии зашептались между собой на иллитанском. Я посмотрел на него. Сидевший рядом Бурич закатил глаза, потом заметил, что я это увидел.
– Прошу прощения, советник, – сказал я наконец, – но я даже не знаю, что на это ответить. Эта молодая женщина жила в Уль-Коме. То есть официально – у нас есть документальные свидетельства. Она исчезла. Ее труп нашли в Бешеле. – Я нахмурился. – Я не очень понимаю… А какие еще, по-вашему, нужны доказательства?
– Но все ваши доказательства косвенные. Вы обращались с запросом в министерство иностранных дел? Не узнавали – не уезжала ли госпожа Джири из Уль-Комы на какое-нибудь мероприятие в Будапешт, например, или еще куда-нибудь? У вас выпадают почти две недели, инспектор Борлу.
Я уставился на него.
– Я же говорю – после того шоу, которое она устроила, ее бы не пустили в Бешель…
Он почти с сочувствием посмотрел на меня и не дал мне договорить.
– Пролом – это… чужеродная сила.
Похоже, что нескольких членов комитета – как из Бешеля, так и из Уль-Комы – его слова потрясли. – Мы все это знаем, – добавил Седр, – вне зависимости от того, вежливо ли признавать данный факт или нет. Повторяю, Пролом – это
– Советник, вы шутите? – спросил кто-то.
– С меня довольно, – сказал Бурич.
– Не все из нас спелись с врагами, – отрезал Седр.
– Председатель! – крикнул Бурич. – Неужели вы допустите распространение подобной клеветы? Это возмутительно…
Я с интересом наблюдал за этим проявлением нового духа межпартийного единства, о котором читал в газетах.
– Если вмешательство необходимо, то я, конечно, целиком и полностью за ходатайство, – сказал Седр. – Но моя партия уже давно заявляет о том, что мы не должны… бездумно передавать значительную власть Пролому. Какой объем исследований вы провели на самом деле, инспектор? Общались ли вы с ее родителями? С ее друзьями? Что мы на самом деле
Мне нужно было лучше готовиться. Такого я не ожидал.
Я уже видел Пролом, хотя и совсем недолго. А кто его не видел? Я видел, как он берет контроль на себя. Подавляющее большинство проломов – резкие и незамедлительные. Пролом
Я впервые увидел Пролом в четырнадцать лет. Причина была самой распространенной – дорожное происшествие. Угловатый улькомский фургончик – это произошло более тридцати лет назад, когда машины на улицах Уль-Комы производили гораздо менее яркое впечатление, чем сейчас, – занесло. Он ехал по дороге со множеством пересечений, и добрая треть машин в районе была из Бешеля.
Если бы фургон вернулся на прежний курс, водители-бешельцы отреагировали бы на него так же, как и на другие вторгающиеся в твою жизнь чужеземные препятствия, как на одну из неизбежных сложностей, возникающих в ходе жизни в пересеченных городах. Если улькомец натыкается на бешельца и каждый из них – в своем городе; если пес улькомца подбегает к прохожему-бешельцу и обнюхивает его; если стекло из окна, разбитого в Уль-Коме, оказывается на пути у бешельцев – то в каждом случае бешельцы (или улькомцы в таких же ситуациях) уклоняются от возникшей проблемы, насколько это возможно, не признавая ее существование. Они могут коснуться препятствия, если нужно, хотя предпочтут этого не делать. Подобное вежливое, стоическое отключение органов чувств – способ разбираться с «протубами» – так бешельцы называют эти протуберанцы из другого города. В иллитанском тоже есть соответствующий термин, но я его не знаю. (Исключением из правила является только мусор, если он уже достаточно старый. Если он лежит на пересекающейся мостовой или если порыв ветра занес его в район иного города, то поначалу он представляет собой протуберанец. Но позднее он слабеет, а надписи на иллитанском или бешельском выцветают и покрываются грязью, и тогда мусор сливается с другим мусором, в том числе из другого города. Это просто мусор, и он пересекает границы, словно туман, дождь и дым.)