Чайна Мьевиль – Кракен (страница 4)

– Может, это – как оно там называется – Уведомление «Д»?[3] – спросил Леон. – Ну знаешь, когда журналистам запрещают о чем-нибудь говорить?

Билли пожал плечами:

– Они же не смогут… Половина тургруппы небось уже весь Интернет заспамила.

– Наверняка кто-нибудь уже зарегистрировал «пропал_большой_кальмар_точка_ком», – сказала Мардж.

Билли пожал плечами:

– Может. Слушайте, когда я шел, я думал – может, не стоит… Я сам вам едва смог рассказать. Очевидно, на меня нагнали страху. Но главное тут не запреты на разглашение, главное – этот самый нюанс «совершенно невозможно».

Тем вечером, пока он возвращался домой, началась гроза – страшная, которая наполняет воздух скверным электричеством. Тучи сделали небо темно-бурым. Крыши обтекали, как писсуары.

Когда Билли вошел в квартиру в Харрингее – ровно в секунду, когда он переступил порог, – зазвонил телефон. Он уставился в окно на мокрые деревья и крыши. На крыше с другой стороны улицы вокруг какой-то задрипанной белки кружила поземка. Белка качала головой и смотрела на него.

– Алло? – сказал он. – Да, это Билли Хэрроу.

– …(неразборчиво), не торопился ты домой, блин. Ну так что, придешь, да? – сказала женщина на линии.

– Стоп, что? – Белка все еще таращилась на него. Билли показал ей средний палец и одними губами сказал: «Съеби». Отвернулся от окна и попытался не отвлекаться. – Это, простите, кто?

– Ты там чем слушаешь? Больше сам болтать горазд, чем слушать, да? Это полиция, приятель. Завтра. Уяснил?

– Полиция? – спросил он. – Мне вернуться в музей? Вы хотите…

–Нет. Участок. Твою мать, бананы из ушей вынь! – Молчание. – Ты еще там?

– Слушайте, мне не нравится ваш…

– Ага, а мне не нравится, что ты треплешься направо и налево, когда тебе ясно сказали молчать. – Она назвала адрес. Он нахмурился и записал на каком-то меню от ресторана навынос.

– Где? Это жеКриклвуд. Где он – и где музей. Что за?.. Зачем посылать в музей людей из такой дали?..

– На сегодня все, приятель. Просто езжай. Завтра. – Она дала отбой и оставила его таращиться на трубку посреди стылой комнаты. Окна звучали на ветру так, будто выгибались. Билли таращился на трубку. Его раздражало, что он чувствовал себя обязанным подчиниться приказу.

3

Билли снились кошмары. И не только ему. Но пока он никак не мог знать, что в постелях от страха потело полгорода. Во сне метались сотни людей, не знавших друг друга, не сверявших друг с другом симптомы. Погода тут была ни при чем.

Путь неблизкий – до этой встречи, куда ему приказали явиться и которую он, притворяясь перед самим собой, подумывал проигнорировать. Еще он подумывал – или снова притворился, что подумывал, – позвонить отцу. Естественно, не позвонил. Начал набирать Леона, но, опять же, не набрал. Ему нечего было прибавить к тому, что он уже говорил. Хотелось рассказать об исчезновении, об этой странной краже кому-нибудь еще. Мысленно провел пробы слушателей этого телефонного звонка, но энергия собственно позвонить, что-нибудь сказать все время утекала, покидала его раз за разом.

Белка так там и сидела. Он не сомневался, что это тот же самый зверек, который следил за ним из-за стока вчера, как окопавшийся солдат. Билли не пошел на работу. Даже не знал, пойдет ли вообще кто, и не звонил проверить. Он так никому и не позвонил.

Наконец – поздно, когда небо стало серым и плоским, и позже, чем пожелала его невежливая собеседница, в каком-то вялом жесте псевдонеповиновения, – он отправился из своего квартала у коммерческого склада рядом с Мэйнор-Хаус до остановки 253-го автобуса. Шел по шуршащим фантикам, по газетам, по флаерам, призывавшим к воздержанию, которые ветер срывал один за другим с кем-то выброшенной стопки. В автобусе он смотрел на низкие плоские крыши автобусных депо – пьедесталы для листьев.

В Камдене он сел на метро, потом снова поднялся к другому автобусу. Постоянно проверял мобильник, но все, что пришло, – одно сообщение от Леона: «Че, теряли еще сокровища??» На последнем отрезке пути Билли глядел на лондонские районы, которые не знал, но которые казались назойливо знакомыми со своими второсортными предприятиями и дешевыми едальнями, фонарями, где весь год болтались, как странное белье, уличные рождественские украшения, то ли прилежно повешенные заранее, то ли оставшиеся несобранными. Он ехал в наушниках, слушал дисгармонию из MIA и подающей надежды рэп-звезды. Билли удивлялся, почему не подумал потребовать, чтобы полиция просто сама приехала за ним, если уж им восхотелось устроить штаб в этой нелепой нехоженой глуши.

Пока Билли шел пешком, даже в наушниках его напугал звук. Впервые он услышал или вообразил этот стеклянный звук вне коридоров Центра Дарвина. Освещение тем ранним вечером было какое-то не такое. «Все наперекосяк», – подумал он. Словно жирное веретено тела архитевтиса стояло в каком-то пазу и что-то поддерживало. Билли чувствовал себя как незапертая и колотящаяся на ветру ставня.

Участок находился рядом с большой улицей и был куда крупнее, чем он ожидал. Одно из тех очень уродливых лондонских зданий из горчичных кирпичей, которые, вместо того чтобы величественно стареть, как их красные викторианские предки, вообще не ветшают, а просто становятся все грязнее и грязнее.

Он долго ждал в приемной. Дважды вставал и требовал Малхолланда. «Вас скоро вызовут, сэр», – сказал первый офицер, которого он спрашивал. «Кого-кого позвать?» – переспросил второй. Билли все больше и больше раздражался, листая старые журналы.

– Мистер Хэрроу? Билли Хэрроу?

К нему подошел не Малхолланд. Это был маленький, плюгавый и очень ухоженный человек. Лет пятидесяти, в штатском – устаревшем коричневом костюме. Руки он держал за спиной. Ожидая ответа, он не раз качнулся на пятках – маленький танцевальный тик.

– Мистер Хэрроу? – спросил он голоском тоненьким, как его усики. Пожал Билли руку. – Я старший инспектор Бэрон. Вы общались с моим коллегой, Малхолландом?

– Да. Где он?

– Да нет. Его здесь нет. Дело перешло ко мне, мистер Хэрроу. Что-то в этом роде. – Он склонил голову: – Приношу извинения за то, что заставил ждать, и большое спасибо за то, что пришли.

– В смысле – переходит к вам? – спросил Билли. – Женщина, которая говорила со мной вчера вечером, не… Если честно, она вообще какая-то хамка.

– Впрочем, раз мы заняли вашу лабораторию, – сказал Бэрон, – куда вам еще пойти, а? Надо думать, пока мы не закончим, боюсь, заворачивать свои банки вы не сможете. Представьте себе, что вы в отпуске.

– Серьезно, в чем дело? – Бэрон вел Билли по коридорам с лампами дневного света. Здесь Билли осознал, какие у него грязные очки. – Почему дело перешло к вам? И вы в такой дали… В смысле, без обид…

– В любом случае, – сказал Бэрон, – обещаю, что не задержим вас дольше чем нужно.

– Не понимаю, чем могу вам помочь, – сказал Билли. – Я уже рассказал вашим все, что знал. В смысле, Малхолланду. Он где-то прокололся? Вы за ним подчищаете?

Бэрон остановился и повернулся к Билли.

– Прямо как в кино: все вот это, да? – сказал он. Улыбнулся: – Вы говорите: «Но я же все рассказал вашим офицерам», – а я говорю: «Ну, а теперь расскажете мне», – и вы мне не доверяете, и сперва мы оба темним, а через несколько вопросов вы говорите с шокированным видом: «Вы думаете, что замешаня?» И так будем ходить кругами.

Билли лишился дара речи. Бэрон продолжал улыбаться.

– Заверяю вас, мистер Хэрроу, – сказал он, – вас никто не подозревает. Честное бойскаутское. – Он поднял ладонь.

– Я и не думал… – выдавил Билли.

– Теперь, раз мы разобрались, – сказал Бэрон, – как думаете, может, пропустим дальнейший сценарий и вы мне просто поможете? Вот и чудненько, мистер Хэрроу, – напел он своим голоском. – Вот и миленько. А теперь закончим с этим.

Билли впервые оказался в допросной. Все прямо как в телевизоре. Маленькая, бежевая, без окон. С другой стороны стола были женщина и еще один мужчина. Мужчина – лет сорока, высокий и властный. В непримечательном темном костюме. Лысоват, подстрижен под корень. Он сложил тяжелые руки и смерил Билли ровным взглядом.

Первое, на что Билли обратил внимание в женщине, – молодость. Она казалась вчерашним подростком. Это она, осознал Билли, та самая полицейская, которая мелькнула в кратком камео в музее. На ней была синяя униформа Столичной полиции, но носила она ее куда более неформально, чем, можно подумать, положено по уставу. Не застегнута, как бы накинута. Чистая, но в складках, латках и наворотах. И макияжа на девушке было больше, чем можно представить допустимым, а светлые волосы – в модной и растрепанной прическе. Она казалась ученицей, которая подчиняется букве, но бунтует против духа правил школьной формы. Она на него даже не взглянула, и он не мог разглядеть ее лицо получше.

– Ну ладно, – сказал Бэрон. Второй мужчина кивнул. Молодая полицейская стояла, прислонившись к стене, и возилась с мобильным телефоном.

– Чай? – спросил Бэрон, показывая Билли на стул. – Кофе? Абсент? Шучу, конечно. Я бы сказал: «Сигарета?» – но в наши дни, сами понимаете.

– Нет, ничего, – сказал Билли. – Я бы только…

– Конечно-конечно. Ну-с. – Бэрон сел, достал из карманов клочки бумаги и что-то в них поискал. Безалаберность казалась неубедительной. – Расскажите о себе, мистер Хэрроу. Вы вроде бы куратор?