Чарльз Мартин – Я спасу тебя от бури (страница 53)

Мама разговаривала со мной о том, что… знаешь, о том, что случилось. Она пыталась заставить меня рассказать кому-то – кому угодно – обо все этом. Она сказала, что не нужно хранить это в себе, а нужно двигаться дальше и просто говорить, что я чувствую и о чем я думаю. Она спросила, не хочу ли поговорить об этом с хорошим врачом. Сказала, что мы можем найти такого врача, а я ответила, что мое тело больше не болит, хотя сердцу по-прежнему больно, и я не думаю, что какой-то врач может помочь моему сердцу. Тогда она стала плакать и долго не останавливалась. Но я не хотела делать ей больно, поэтому сказала, что мне очень жаль, и она обняла меня. Потом я спросила, можно ли поговорить об этом с ней, и она сказала: «Да, конечно». Поэтому я задала вопросы, которые хотела задать. Мы говорили очень долго. Когда я перестала задавать вопросы, а мама перестала отвечать на них, она сказала, что мне не нужно стыдиться и чувствовать себя виноватой. Я не знала, что это значит, и она объяснила: то, что заставляет меня отворачиваться, когда люди смотрят на меня, – это нежелание видеть, что я вижу, когда смотрю на себя. А я сказала, что действительно чувствую себя виноватой. Так вышло потому, что я таилась от нее. Не говорила ей о мороженом и мармеладных мишках. Сказала, что, наверное, я это заслужила. Тогда она еще немного поплакала и сказала, что в мире нет ничего, что произошло бы по моей вине или потому, что я это заслужила. А когда мы закончили разговаривать, она долго расчесывала мои волосы, а я очень люблю это. И пока она расчесывала мои волосы, я сказала, что мне не нужно беседовать с врачом, потому что та часть моего сердца, которая раньше так сильна болела, уже почти не болит. Еще я сказала, что, наверное, когда мы немного больше поговорим об этом, то остальная боль просто улетит куда-то. Тогда она еще немного поплакала и сказала, что мы можем говорить об этом в любой день, когда мне захочется.

Послушай, мама уже дома. Мне нужно идти. У нее было свидание с Ковбоем, и она вся раскраснелась. С ней такое бывает, когда она ест шоколад или пьет вино. Или устрицы, но она почти не ест их, потому что от них у нее начинаются газы.

И еще одно, Бог. Я знаю, что прошу о многом, но, пожалуйста, держи Билли где-нибудь подальше и не позволяй ему найти нас. Потому что я знаю: он по-прежнему нас ищет. И мы знаем, почему это так. Интересно. Если мы знаем об этом, а Ковбой не знает, значит ли это, что мы лжем?

Полагаю, я знаю ответ на этот вопрос.

Глава 35

Сэм появилась в субботу вместе с Хоуп. Шел затяжной дождь. Она направилась к крыльцу, расплескивая лужи. Я подбежал к пассажирской двери, подхватил Хоуп и Турбо и отнес их на веранду. Сэм отжимала перекрученные волосы.

– Ну и дождь.

Я кивнул.

– Словно корова, которая мочится на плоский камень.

– Словно кто?

– Словно корова, которая…

Она подняла руку.

– Я поняла с первого раза. Но это действительно живописная картина.

– Разве не так мы описываем…

– Чем вы здесь занимаетесь, когда идет такой дождь?

– Мы много читаем.

Она изучила мои книжные полки.

– Все это книги о сражениях, генералах, индейских вождях и знаменитых законодателях. – Она достала одну книгу и посмотрела на корешок. – Собрание историй про обычных людей, совершавших великие дела. – Она покачала головой. – У тебя есть художественная литература или хотя бы любовные романы?

– Боюсь, что нет.

– Может, посмотрим кино?

– Разумеется.

Она посмотрела на видеокассеты, стоявшие рядом с книгами.

– Ты еще пользуешься видеокассетами?

– А что в этом плохого?

– Ничего. – Она перебрала кассеты. – Ничего, кроме ковбойских фильмов.

– Там есть неплохие фильмы о войне.

– Какая разница? У тебя ничего нет, вроде «Стильная штучка», «Ноттинг-Хилл», «Замерзшая из Майами» или «Предложение»? Может быть, «Стальные магнолии» или «Дневник памяти»?[49]

– Пожалуй, я об этом не слышал.

За следующие несколько часов, пока шел дождь, она заставила меня посмотреть все душещипательные фильмы, которые только смогла найти по телевизору. Каждый раз, когда шли финальные титры, я спрашивал ее:

– Почему тебе это нравится?

По ее лицу катились слезы, и она сморкалась в платок.

– Потому что они любят друг друга.

Где-то после обеда я нашел Хоуп, которая сидела на веранде и что-то писала в своем блокноте. Когда я вошел, она сразу же захлопнула его, как будто я застиг ее за кражей варенья из банки.

– Можно посидеть рядом?

Девочка кивнула. Когда я опустился слева от нее, она положила закрытый блокнот справа от себя.

– Как ты поживаешь?

– Хорошо.

– Как дела в школе?

– Все нормально, только с математикой не очень. Иногда все эти цифры кажутся бессмысленными, но моя учительница литературы говорит, что я хорошо пишу и становлюсь лучше. Она говорит, что, когда читает мои записи, ей кажется, что я намного старше. Что только взрослые или как следует пожившие люди могут так писать. Я вовсе не уверена, но думаю, что это комплимент.

– У тебя появились друзья?

– Да… сэр. Немного. Я завтракаю вместе с Броди, и иногда он сидит со мной. В общем, каждый день, кроме тех двух дней, когда я сижу с девочками.

– Он мне рассказывал.

Она потерла ладони, зажатые между коленями.

– У Броди много друзей. Он всем нравится. Они смотрят на него снизу вверх… в основном.

– Он хороший мальчик, – Турбо лежал у нее на коленях с закрытыми глазами. – А как поживает Турбо?

– Не очень здорово.

– Почему?

– Он стал очень мало двигаться и много спать. Иногда он ест, а иногда не ест. Мама говорит, что он уже очень старый. – Она погладила его брюшко. – Наверное, у него опухоль, потому что его живот стал другим. Но думаю, с ним все будет в порядке, потому что когда он не спит, то по-прежнему забирается мне на плечо.

Я сменил тему:

– А как ты себя чувствуешь? Я имею в виду чесотку на руках и все такое. Ты вроде бы не кашляла с тех пор, как мы приехали в Техас.

Она кивнула.

– У меня все нормально. Зуд прошел, и я больше не кашляю.

– А… все остальное? – Я сознавал, что выхожу за рамки обычного интереса, но мне хотелось дать ей понять, что ее состояние важно для меня. – Твоя мама говорит, что ты отлично справляешься и что с тобой все будет хорошо.

Она кивнула, но немного отодвинулась в сторону.

– Мне больше не больно писать.

Пожалуй, мне не следовало проявлять такой интерес.

– Знаешь… – Я попытался загладить ошибку. – Однажды у меня… вернее, у нас едва не родилась дочь.

Хоуп вопросительно посмотрела на меня.

– Да. Моя жена Энди однажды забеременела. Это случилось еще до рождения Броди. Но она была беременна только два месяца, а потом потеряла ребенка. Врачи сказали, что такое случается со многими женщинами во время первой беременности. Мы с ней по какой-то причине всегда считали, что у нас родится девочка. Разумеется, мы так и не успели узнать. Это просто догадка.

Она немного подумала.

– Сколько лет ей было бы сейчас?

– Двенадцать или немного больше.

– Мне очень жаль.

– Да ничего, это же было очень давно. – Я покосился на ее дневник. – Что ты там пишешь?

– Всякую всячину.