Чарльз Мартин – Моя любовь когда-нибудь очнется (страница 48)
– Блу?
Блу шевельнул ушами. Я почесал ему голову и шею, а он просунул передние лапы под мою ногу.
– Что ты думаешь насчет всего этого?
Блу поднял голову, посмотрел на меня и, опустив морду мне на колени, положил переднюю лапу на мое бедро, словно стараясь удержать меня в шезлонге.
– Пожалуй, ты прав, сегодня я никуда не поеду.
Пес снова вздохнул и спрятал нос между передними лапами.
Глава 24
Наступило двадцать третье декабря. Годовщина нашей свадьбы. Сейчас я думал об этом событии, как о чем-то, произошедшем в другой жизни, с другими людьми. А ведь когда-то мне пришлось переколоть немало дров, чтобы купить Мэгги тот бриллиант.
С матерью Мэгги я никогда не встречался – ее родители развелись, когда ей было восемь, а с матерью она перестала общаться лет в двенадцать. Ее отец был человеком суровым, но Мэгги любил без памяти. Я, похоже, тоже пришелся ему по душе, но на меня он всегда смотрел как-то вопросительно, словно никак не мог взять в толк, что я за человек и что мне нужно от его дочери.
Когда я пришел к нему, чтобы просить руки Мэгги, он сидел за своим столом, строгий, в белоснежной рубашке и ярко-красном галстуке (такого цвета обычно бывают кнопки включения на электроприборах). Выслушав мою сбивчивую речь, он благосклонно кивнул и сказал:
– Да, Дилан, ты можешь жениться на моей дочери. Я не против, но… откровенно говоря, я немного беспокоюсь. Мир суров, а ты еще даже не определился, кем ты хочешь стать в этой жизни. Как ты собираешься ее обеспечивать? Иногда… – Тут он немного помолчал. – Иногда я даже спрашиваю себя, а есть ли в тебе честолюбие, желание бороться ради достижения цели.
Два года спустя он умер.
На деньги, которые я скопил, подрабатывая на колке дров, я купил бриллиант, а несколько недель спустя нашел на распродаже выморочного имущества подходящее колечко из чистой платины. Камень и кольцо я отнес в ювелирную мастерскую, там мне вставили одно в другое и уложили в красивую бархатную коробочку.
А потом, поздним летним вечером, мы с Мэгги гуляли при свете луны вдоль речного берега. Было жарко и душно, но я дрожал, как в ознобе, да и Мэгги странно поглядывала на меня, удивленная моей неразговорчивостью. О чем-то мы все-таки говорили, но я отвечал все больше невпопад, так что толку от меня было немного. Уже на обратном пути, когда мы шли через кукурузное поле, меня прошиб холодный пот, и я понял – я просто
– Дилан Стайлз! – воскликнула она. – Откуда это у тебя? Неужели ты сам выбрал эту красоту? И где ты взял деньги?!
Я снова поймал ее руку, словно пытаясь успокоить. Говорить я по-прежнему не мог, но это и не требовалось. При свете луны я увидел, как ее глаза заблестели от слез, и Мэгги кивнула.
– Я согласна, – шепнула она, и я надел кольцо ей на палец. Насколько мне известно, Мэгги снимала его один-единственный раз – в день нашей свадьбы, да и то только для того, чтобы я снова мог надеть ей кольцо возле алтаря.
В тот вечер мы не пошли домой. Вместо этого мы вернулись к реке, сели на траву и до утра разговаривали о нашем будущем – о том, где мы будем жить, сколько у нас будет детей и как их будут звать, какие цветы она посадит в нашем дворе. Та ночь стала одной из самых счастливых в моей жизни.
Когда солнце поднялось над рекой, мы пошли к дому, чтобы позвонить Эймосу и рассказать о нашей помолвке.
– Ну наконец-то!.. – только и сказал он.
Через полгода мы поженились. Это было ровно девять лет назад.
Когда я вошел, Мэгги по-прежнему спала. Блу ткнулся носом в ее лежащую поверх одеяла ладонь, лизнул пальцы и занял свое обычное место в ногах кровати. Я тоже сел и взял Мэгги за левую руку, на которой она носила кольцо. За все время это был первый раз, когда я сидел слева от Мэгги – уж не знаю почему. Никогда об этом не задумывался. Наверное, все дело в привычке.
Какое-то время спустя, сам не заметив, как, я начал потихоньку растирать и гладить ее руку. На изящном, тонком, прекрасном запястье Мэгги висела на шнурке больничная бирка с именем и фамилией. Она показалась мне неуместной на ее узком и таком красивом запястье, я достал из кармана свой складной нож – старый «Кейс» с желтой ручкой, который подарил мне Папа, – и перерезал шнурок. Я еще долго гладил ее пальцы, поворачивал обручальное кольцо то в одну, то в другую сторону и молчал. Случайно опустив взгляд, я вдруг заметил нечто странное – бриллиант не сверкал. Я повернул кольцо к свету, но камень так и не отозвался знакомым блеском. Можно было подумать, что он уже умер. В испуге я поднес руку Мэгги ближе к глазам и только тогда понял, в чем дело: сверху и по бокам, – а может, и снизу тоже, – бриллиант был покрыт сухой черно-красной пленкой.
Осторожно сняв кольцо с руки Мэгги, я побежал в туалетную комнату. Там я долго промывал камень горячей мыльной водой, и крохотные чешуйки засохшей крови стекали в сливное отверстие. Чтобы отчистить все наверняка, я взял из тумбочки Мэгги зубную щетку, выдавил на нее немного зубной пасты и принялся за работу. Напоследок я еще раз промыл кольцо такой горячей водой, что едва не ошпарил руки, зато когда я вытер его бумажными салфетками, то сразу увидел, что трудился не зря. Теперь бриллиант вовсе не обязательно было подносить к свету – он и без этого сверкал ярче прежнего, и я вернулся в палату, чтобы снова надеть кольцо Мэгги на палец.
– Мэг?.. – негромко позвал я, слегка касаясь проступивших у нее на лбу морщинок. – Я здесь, Мэг!
Морщинки сразу исчезли, разгладились, и я сказал:
– Я знаю, ты сейчас о многом думаешь; у тебя много всякого на уме, но я прошу тебя послушать меня хоть минутку. Я… Мне очень нужно, чтобы ты пришла в себя, проснулась. Просыпайся скорее, родная, и пойдем домой – ты и я. Поднимайся, и мы сразу отсюда уйдем. То, что случилось, позади. Все закончилось.
Я немного помолчал.
– У нас дома пусто и одиноко без тебя. Видишь?.. – Я закатал левый рукав, сорвал бинты, прижал ладонь Мэгги к подсохшей корке на ране и увидел, что у нее на лбу снова проступили морщины.
– Видишь?.. – повторил я. – Ты мне очень нужна, Мэгги. Без тебя меня как будто тоже нет.
Я прижался лбом к ее руке, поцеловал костяшки пальцев и закрыл глаза.
– Любимая, я не могу прийти туда, где ты сейчас, так что… возвращайся. Возвращайся скорее!
Глава 25
Канун Рождества выдался холодным и облачным. Похоже, вот-вот пойдет снег. Температура держалась всего на один-два градуса ниже тридцати[53], но из-за пронизывающего, резкого ветра казалось, будто на улице намного холоднее.
Мэгги всегда любила Рождество, и по нашему дому это было заметно. Венки, свечи, носки для подарков, запах свежей хвои. Ни разу Мэгги не позволила мне обойтись искусственной елкой. В прошлом году мы купили живую елку и повесили на нее столько электрических гирлянд, что, когда пришла пора ее разбирать, мы просто не сумели этого сделать. Игрушки мы кое-как сняли, оставив на шестифутовом деревце семнадцать (!) гирлянд. Именно в таком виде я и вынес елку на дорогу, чтобы ее забрал мусоровоз. Само деревце обошлось нам в тридцать четыре доллара, пятьдесят четыре доллара стоили гирлянды, но Мэгги продолжала настаивать, что Рождество должно быть Рождеством.
– Зачем ставить елку, если нельзя повесить на нее гирлянды? – вопрошала она.
– Разумеется, дорогая, – соглашался я. – Только у нас получается не елка, а источник пожарной опасности, который к тому же обходится нам примерно в пять долларов за ночь. К тому времени, когда придет пора ее разбирать, электричества нагорит долларов на сто пятьдесят.
В ответ Мэгги только рассмеялась, захлопала ресницами и сказала:
– Я все понимаю, Дилан, но ведь это же Рождество!
Слова «ведь это же Рождество!» я слышал много раз и по разным поводам и только тихонько вздыхал, подсчитывая предстоящие траты. Я уже не говорю о рождественских подарках, которые были совершенно особой статьей расходов. Праздничные скидки действовали на Мэгги гипнотически. Я готов поклясться: если бы Тадж-Махал был выставлен на продажу, а моя жена знала кого-то, кто хотел бы его иметь, она бы отыскала способ заставить меня выложить денежки. «Но ведь за него просят всего девяносто миллионов! – воскликнула бы она. – Это даже меньше половины настоящей цены!»
Наш дом Мэгги содержала в идеальном порядке, хотя я и прилагал немалые усилия, чтобы, как она выражалась, «насвинячить». То я оставлял на полу носки и белье, то забывал опустить сиденье унитаза, то не завинчивал колпачок на тюбике с зубной пастой, то не ставил обратно на полку прочитанные книги. Я бросал где попало ботинки, не закрывал дверь кладовки и совершал еще множество мелких и крупных преступлений. Мэгги была совсем другой. Если, к примеру, мы готовили ужин или обед, то она стремилась вымыть и убрать в буфет испачканную в процессе готовки посуду