Чарльз Мартин – Моя любовь когда-нибудь очнется (страница 4)

– Принести вам горячего кофе?

Я покачал головой, и она ушла, предварительно похлопав меня по плечу в знак ободрения и сочувствия.

Мэгги «спала» или, точнее, лежала без сознания с са́мых родов, и я обтер ее плечи и лицо влажным полотенцем, а потом потрогал пальцы на ногах. Они были холодными, и я, порывшись в нашем «больничном чемоданчике», разыскал теплые носки. Осторожно надев их на Мэгги, я накрыл ей ноги вторым одеялом, потом закутал как следует и, пересев ближе к изголовью, заправил растрепавшиеся волосы ей за уши. На коже за ушами я обнаружил остатки запекшейся крови и, в очередной раз смочив полотенце теплой водой, еще раз протер ей лицо, шею и плечи.

Я не помню, болели ли у меня руки, помню только, что только с третьей попытки сестра попала мне иглой в вену. Мэгги срочно нужна была кровь – и как можно больше, а поскольку у нас с ней была одна группа, я заставил врачей взять у меня крови на пинту больше, чем берут обычно у доноров-добровольцев. Медсестра, производившая забор крови, знала, что Мэгги она необходима. Когда я не дал ей вытащить иглу из своей вены и велел качать дальше, она только посмотрела на меня поверх очков, открыла для меня еще одну банку кока-колы и снова взялась за шприц.

В родильную палату я вернулся с повязками на сгибах обоих локтей. Сев на прежнее место, я смотрел, как моя кровь вливается в жилы Мэгги.

Сейчас, в струящемся из окна лунном свете, я увидел, как на лбу Мэгги, точно между бровями, появилась маленькая морщинка. Я видел ее, наверное, уже тысячу раз. Она была верным знаком того, что Мэгги пытается что-то понять или принять какое-то решение. Протянув руку, я осторожно коснулся ее лба, задержав пальцы на несколько секунд. Почти сразу морщинка разгладилась и исчезла, а дыхание Мэгги стало ровнее.

– Мэг?..

Я взял ее руку в свою, думая о том, какие у нее сильные, мозолистые пальцы и как мало они подходят такой красивой женщине, как моя жена. Пульсометр издавал короткие ритмичные сигналы, и я думал о том, как бьется ее сердце, прислушивался к звуку дыхания и ждал, что ее большие карие глаза вот-вот откроются и Мэгги взглянет на меня.

Но ее ресницы не дрогнули, веки не поднялись.

Отвернувшись, я бросил взгляд на стоянку за окном, но там не было ничего, на что стоило бы смотреть. Южная Каролина – одно из красивейших мест во всем богом созданном мире, в этом легко убедиться, просто взглянув на могучие плети глицинии, которую не в силах заглушить даже самые густые заросли травы и сорняков. Но на автомобильной стоянке муниципальной больницы Диггера, хоть она и находилась на земле прекраснейшего в мире штата, не было ровным счетом ничего примечательного, поэтому я отвернулся от окна и снова стал смотреть на Мэгги. Я вспоминал реку, вспоминал сиявший в глазах жены мягкий свет, вспоминал ее улыбку, ее тонкий стан и то, как вода, стекая по гладкой коже, собиралась крупными каплями у нее на животе.

– Мэг, – позвал я негромко. – Пойдем, окунемся?..

Глава 3

День сменялся ночью, наступал новый день, потом снова приходила ночь, а я боялся закрыть глаза, боялся даже моргнуть, чтобы не пропустить момент, когда Мэгги очнется и взглянет на меня. За это время в палату, где она лежала, несомненно, заходили другие люди, но я их не видел, не замечал. Помню, – правда, довольно смутно, – только Эймоса, который, кажется, клал мне руку на плечо и говорил что-то вроде: «Не беспокойся, за фермой я присмотрю!» – да еще в одну из ночей я, по-моему, ощущал запах пивного перегара – такой могучий, что он мог исходить только от моего приятеля Брайса, но в остальном весь мой мир в течение недели состоял только из меня и Мэгги. Все прочее казалось мне призрачным, нереальным, несуществующим. Все, что не имело отношения к моей жене, расплывалось, теряя всякое значение и материальность.

На седьмой день, вскоре после полудня, врач вызвал меня в коридор, чтобы ознакомить со своим прогнозом. На его лице была написана такая глубокая озабоченность, что мне сразу стало ясно: ему очень непросто говорить мне то, что он собирался сказать, хотя за годы он уже должен был набить руку, сообщая скверные новости родственникам пациентов.

– Я буду с вами откровенен, Дилан… – начал врач.

Мгновения, в течение которых я ждал продолжения, тянулись как дни.

– К настоящему моменту ваша жена вышла за пределы того временно́го промежутка, который считается наиболее перспективным в смысле возвращения пациента в сознание. Чем дольше мисс Мэгги будет оставаться в своем нынешнем полурастительном состоянии, тем сильнее будут проявляться у нее так называемые непроизвольные мускульные реакции. К несчастью, эти реакции связаны не с пробуждением сознания, а с продолжающейся активностью спинного мозга. В течение следующих трех-четырех недель вероятность того, что ваша жена придет в себя, будет составлять около пятидесяти процентов. Месяца через полтора-два эта вероятность уменьшится еще вдвое, а по истечении и этого срока… – Врач покачал головой. – Разумеется, все это чистая статистика. Чудеса случаются, но, к сожалению, это бывает нечасто.

Ближе к вечеру в палате Мэгги появился больничный бухгалтер, отвечавший за своевременную оплату счетов пациентами.

– Мистер Стайлз? Я – Тентуистл, Джейсон Тентуистл, – представился он, протягивая руку для пожатия.

Должен сказать, что мистер Тентуистл мне сразу не понравился, но руку я ему все-таки пожал.

– Мне хотелось бы обсудить с вами, гм-м… некоторые финансовые вопросы.

Слегка прищурившись, я посмотрел на него.

– ???

– Видите ли, коматозные пациенты требуют долговременного пребывания в условиях стационара, а ваш текущий счет…

Дальше я слушать не стал – я просто ударил его так сильно, как только мог. Наверное, я еще никогда и никого не бил так сильно. Чуть погодя застилавшая мне глаза багровая пелена немного рассеялась, и я увидел, что мистер Тентуистл скорчился на полу. Его очки были разломаны на три части, нос расплющен и свернут набок. Из его ноздрей фонтаном хлестала кровь, и я, схватив мистера Тентуистла за ноги, вытащил его в коридор. Мне не хотелось, чтобы он закапал кровью пол в комнате Мэгги.

– Эй, Дилан! Ты что, валяешься здесь с тех самых пор, как уехал из больницы?

Я открыл глаза. Склонившееся надо мной лицо казалось смутно знакомым.

– Дилан?.. Ну-ка, очнись! – Мясистая чернокожая ручища довольно чувствительно хлестнула меня сначала по одной, потом по другой щеке.

Это было мне определенно знакомо.

– Эймос?..

Он отвесил мне еще одну пощечину.

– Ты с нами, парень, или думаешь симулировать дальше?

Должно быть, я застонал, потому что Эймос схватил меня за плечи и, оторвав от земли, как следует встряхнул.

– С тобой, с тобой, – пробормотал я, болтаясь в его руках. Голова у меня разламывалась от боли, а мир вокруг вращался чересчур быстро. Руки Эймоса затормозили мир, но в висках продолжали палить пушки.

– Ты провалялся здесь с тех пор, как уехал из больницы? – повторил Эймос, приближая свое лицо вплотную к моему, отчего его черты еще больше расплылись.

– Наверное. А когда я уехал из больницы? – тупо спросил я.

– Во вторник, – ответил он.

Мне на лицо легла тень его широкополой шляпы, и я уставился на нее во все глаза – мне вдруг почудилось, что шляпа похожа на ястреба с распростертыми крыльями.

– А сегодня какой день? – снова спросил я, продолжая таращиться на шляпу.

– Четверг. – Эймос сморщил нос и помахал ладонью у себя перед лицом. – Ну и воняет от тебя, дружище!.. Хорошо хоть, еще дождь прошел, – добавил он. – Что же ты тут делал все это время?

Я потянулся к трактору, ухватился за поперечную тягу колеса, которую мой дед погнул двадцать один год назад, когда корчевал пни, и попытался встать, но не смог. Некоторое время я думал, но так и не смог припомнить ничего конкретного.

– Четверг?.. – тупо повторил я.

Я подтянул колени к груди, почесал шею, потер лодыжки. Под джинсами обнаружились четыре припухлости, похожие на синяки.

Эймос подозрительно прищурился.

– Четверг?! – Прилив крови к голове заставил меня покачнуться. Вокруг все снова закружилось, и я повалился на землю, уткнувшись лбом в кукурузный стебель, проросший из муравьиной кучи.

Эймос поддержал меня за плечи и помог снова сесть.

– Лучше не трепыхайся, Дил. Ты слишком долго проторчал на солнышке, вот тебе башку-то и напекло. Так сколько ты тут паришься?

Вообще-то Эймос разговаривает по-английски достаточно правильно. Только со мной он позволяет себе прибегать к жаргону, который в ходу у фермеров из южнокаролинского захолустья. За двадцать пять лет дружбы мы даже создали своего рода собственный язык. Говорят, на таком же особом языке разговаривают друг с другом супруги, прожившие вместе достаточно долго.

– Я… Мне нужно вернуться в больницу, – пробормотал я.

– Не спешите, мистер Кукурузное Поле, ваша Мэгги никуда не денется. – Он постучал согнутым пальцем по пластиковому стеклу тракторного топливомера. – Как и этот старый трактор… Сначала тебя нужно как следует вымыть – ты так грязен, что полностью сливаешься с землей. Если бы не Блу, я бы до сих пор искал тебя по всей округе.

Блу – это голубой австралийский хилер, самая умная собака из всех, которых я только знаю. Сейчас ему семь лет. Вообще-то, это чисто пастушья порода, но Блу всегда спит в ногах нашей с Мэгги кровати.