Чарльз Мартин – Моя любовь когда-нибудь очнется (страница 19)

Пастор Джон сделал длинный, глубокий вдох.

– …И если после этого вы найдете в себе силы, чтобы поднять взгляд, вы ощутите на своем лице дыхание Господа. Именно в этот момент, если вы сами этого захотите, вы увидите самих себя – увидите со всеми вашими гнойниками, бородавками, прыщами и шрамами. Именно там, под неровной и грубой кожей, наросшей на едва заживших ранах, скрываются терзающие вас демоны, но теперь – после того, как вы причастились Тела и Крови Христовой, – вы можете их изгнать!..

Хор запел громче, но голос пастора по-прежнему звучал спокойно и уверенно, успокаивающе и твердо.

– Братья и сестры! – Пастор Джон опустился на колени и протянул собравшимся в зале людям чашу. – Только Причастие поможет вам справиться с легионом бесов, которые питают ваши сомнения, раздувают гнев, взращивают в ваших душах горечь, уныние и маловерие. Только Причастие поможет вам изгнать их… Всех до единого, – добавил он совсем тихо и поднялся, вытирая пот со лба.

После этих его слов в храме стало так тихо, что можно было услышать, как упала булавка. Только хористы продолжали чуть слышно шелестеть своими одеяниями.

– Братья и сестры! – снова воззвал пастор. – Бесы стараются погубить вас. Они стремятся убить ваши тела, лишить вас всего, что не причиняет вам боли. Здесь, у этого ограждения, вы отдаете больше, чем получаете. Здесь вы возвращаете себе то, что принадлежит вам. Здесь вы убиваете то, что убивает вас. А потом, изгнав в жестокой битве с собой темную силу, вы возвращаетесь… – Пастор Джон показал на скамьи и складные стульчики. – …Возвращаетесь покрытые кровью, но не раненые, изменившиеся – и те же самые, шатающиеся, но непоколебимые. Испокон века добро сражается со злом, и каждый человек – живое поле этой великой битвы. Рядом с нами – нет, среди нас! – найдется немало страждущих братьев и сестер. Почти у каждого из нас есть в душе темный чуланчик, в котором мы взращиваем собственных демонов. У разных людей эти чуланчики могут быть разного размера, но все они полны чудовищ. Большинство из вас знает, какие твари обитают в моем чулане. Я сам рассказывал вам об этом – и не один раз. То, чего я вам не рассказывал, можно найти в моем полицейском досье. Оно вовсе не засекречено, доступ к нему открыт. Каждый, кто захочет, может его прочесть.

Эти слова заставили меня бросить быстрый взгляд на Аманду, но ее лицо оставалось безмятежно спокойным, хотя и блестело от испарины.

– Братья и сестры! – продолжал пастор Джон. – Между скамьями, на которых вы сидите, и этим алтарем, между мягкими бархатными сиденьями и рассохшимися перилами ограждения может быть и двадцать футов, и миллион миль – дело не в расстоянии, а в том, каких взглядов придерживается сам человек.

Он повернулся и, неторопливо пройдя к концу ограждения, остановился в ожидании.

Шум в зале снова возобновился. Мистер Зубастик опустил ладонь мне на плечо. Сидевшие рядом с Амандой прихожане вставали со своих мест, но никто из них не решался первым выйти к алтарю.

Я тоже поднялся.

Сделал три шага и опустился на колени. Или, точнее, упал. Будь ограждение чуть дальше, и я не знаю, как бы я до него добрался. Аманда встала на колени рядом со мной. Я глядел прямо перед собой, но старался делать все, как она. Вот она вытянула вперед сложенные ковшиком – одна ладонь поверх другой – руки, и я повторил ее движение. Помощник пастора осторожно положил на мою ладонь крохотную облатку. Если он при этом что-то и сказал, я этого не услышал. Тем временем Аманда отправила Святой Хлеб в рот, плотно сжав губы. Сам я сначала взглянул на облатку, потом положил на язык. Хлеб был грубый, сухой, но я все равно проглотил его. Должно быть, от голода у меня заурчало в животе, потому что краем глаза я видел – Аманда улыбается.

Потом передо мной появился пастор Джон, он протягивал мне чашу.

– Это Кровь Христова, которую Он пролил за тебя, Дилан. Пей ее в воспоминание о Том, Кто умер на кресте.

И он поднес холодную серебряную чашу к моим губам.

Я сделал глоток.

Вино было прохладным, но мои язык и горло горели, словно я глотнул жидкого огня.

А пастор уже перешел к Аманде.

– Прими Самого Иисуса, дитя… – Он положил ладонь ей на лоб и негромко прочел молитву.

Когда я открыл глаза, у ограждения я был один. Даже не знаю, сколько я там простоял, но когда я обернулся, остальные прихожане уже вернулись на скамьи, и все четыреста пар глаз были устремлены на меня. Я поднялся с колен и поспешно сел на свое место рядом с Амандой. От волнения я не рассчитал, опустившись на сиденье с довольно громким стуком, и смутился еще больше.

Аманда сидела, закрыв глаза. Она была совершенно неподвижна, и на лице ее вновь лежала печать покоя. Только потом я спохватился, что до сих пор не видел Эймоса. Осторожно оглядевшись, я наконец заметил его. Эймос сидел через проход от меня, в дальнем конце второго ряда, и внимательно следил за каждым движением пастора. Его форменная одежда была довольно заметной, в свете ламп поблескивал служебный значок, но ни ремня, ни пистолета в кобуре на нем, по понятным причинам, не было.

Было без десяти одиннадцать, когда пастор Джон прочел последнюю молитву. Хор запел что-то вдохновляющее, и прихожане поднялись со своих мест. Некоторые направились к выходам, но большинство окружило меня. За считаные секунды я очутился в центре внимания десятков человек, каждый из которых хотел обменяться со мной рукопожатием, сказать несколько ободряющих слов.

Эймос спас меня минут через десять. Обняв за плечи, он повел меня к боковым дверям.

– Ну, проф, – проговорил он на своем «фермерском» языке, – как насчет смутузить по чизбургеру?

– Нет. – Я немного помолчал. – Я не голоден.

– Брехня.

– Как-как? – переспросил я, вопросительно глядя на него.

– Брехня, – повторил он. – Не далее как несколько минут назад твой желудок довольно громко сообщил всем присутствующим, что ты умираешь от голода и срочно нуждаешься в сочном, жирном, канцерогенном чизбургере с беконом, соленым огурцом и секретным эймосовским соусом.

– Н-нет… – Я сунул руку в карман в поисках ключей от машины. – Спасибо, но нет. Не сегодня.

И, оставив Эймоса болтать с несколькими десятками прихожан, которые только что слышали его описание чизбургера, я пошел к машине. Сев в кабину, я завел мотор и, машинально отметив еще одно место, сквозь которое просачивались в салон выхлопные газы, включил передачу и поехал домой.

Свернув на подъездную дорожку, я объехал дом со стороны кухни и, поставив грузовичок на траве, поднялся на крыльцо задней веранды. Не успел я открыть сетчатую дверь, как в ноздри мне ударил запах Мэгги – запах ее присутствия, который на кухне был особенно силен. От этого запаха мое одиночество еще больше усилилось, превратившись в терзающую сердце тоску. Не в силах войти в пустой дом, я взял с передней веранды одеяло и отправился в заросли кукурузы. Там я лег прямо на землю, прижал к себе Блу и попытался назвать по именам своих демонов.

Глава 9

Когда я проснулся, солнце только-только показалось над верхушками деревьев. Я замерз и весь дрожал, а у моих ног копалась в земле Пинки.

Пинки появилась у нашего порога года два назад. Едва взглянув на нее, я подумал, что теперь бекона для завтраков нам хватит месяца на три, но Мэгги помахала у меня перед носом указательным пальцем и твердо сказала:

– Только попробуй ее тронуть, Ди́лан Стайлз, и будешь месяц спать на диване!

Так Пинки поселилась в нашем амбаре. Соответственно изменилось и наше дневное расписание, в котором появились теперь пункты «Утреннее кормление свиньи» и «Вечернее кормление свиньи». Я так и называл ее – «свинья», хотя над дверцами загона Мэгги специально для меня написала ярко-красной краской: «Пинки».

Пинки я кормил собачьим кормом из больших пакетов или зернами кукурузы, а иногда – и тем и другим, хотя на самом деле она ела все, что не прибито гвоздями. А иногда и то, что прибито. Когда Пинки пришла к нам, она весила фунтов восемьдесят и крайне нуждалась в хорошем ду́ше и помощи ветеринара. Сейчас она весит больше трехсот фунтов и требует, чтобы ее окатывали из шланга не реже одного раза в неделю.

Нет, никогда мне не понять, как может человек столь трепетный и нежный, как моя жена, любить такую уродину. Впрочем, Пинки отвечает ей взаимностью, а вот меня ненавидит. Проклятая свинья не упускает ни единой возможности испражниться мне на ботинки или сделать исподтишка еще какую-нибудь гадость. Но, повторюсь, Мэгги она просто обожает. Вы бы слышали, как радостно она (свинья) визжит и хрюкает, когда Мэгги чешет ей уши и живот! Блаженствуя, Пинки катается на спине по всему загону, а потом – в знак благодарности! – трется боками о рабочий комбинезон Мэгги. Но Мэгги не возражает. Должно быть, моя жена – святая.

Не раз я наблюдал, как она опускалась на корточки посреди загона, а чертова свинья, задрав хвост, выковыривала из углов своих многочисленных отпрысков и подталкивала их рылом к Мэгги, чтобы та чесала и гладила их всех по очереди. И Мэгги гладила, пока поросенок не начинал корчиться и визжать от удовольствия. Время от времени Пинки не забывала подсунуть морду ей под руку, чтобы получить свою порцию ласки, или заталкивала поросенка под ее бедра – не иначе, для того, чтобы Мэгги было на что опереться. Как правило, вся процедура занимала не меньше тридцати минут, после которых моя жена благоухала хлевом до конца дня. Прошлым летом запах оказался столь силен, что мне пришлось окатить из шланга саму Мэгги, но она только смеялась и визжала еще громче Пинки.