Чарльз Мартин – Где живет моя любовь (страница 51)

Наконец я вышел из ступора и тоже подсел к столу, но Брайс, не обращая на меня внимания, продолжал есть, откусывая маленькие кусочки рыбы и запивая водой.

– И давно ты… построил себе это птичье гнездо? – спросил я.

Но Брайс продолжал есть. Он не мог не слышать меня, но отвечать не торопился.

– Что ты вообще здесь делаешь?!

Брайс огляделся по сторонам, собрал с тарелки остатки рыбы и налил себе еще стакан воды. Он молчал, и я не стал настаивать. Наши разговоры часто бывали односторонними – я говорил, он слушал. Отвечал Брайс, только когда ему этого хотелось.

Я посмотрел на часы и подумал, что Мэгги, наверное, волнуется. Теперь, когда я повстречал Брайса, у меня появился шанс попасть домой раньше, чем я думал, поэтому я сказал:

– Извини, но мне пора. Не мог бы ты помочь мне выбраться отсюда?

Брайс залпом проглотил воду, поднялся и, подойдя к одной из стен, отворил узкую дверь, которую я не заметил и которая вела на небольшой балкон размером примерно четыре на четыре фута. Вокруг балкона были сделаны перила, а на помосте стоял… фаянсовый унитаз. Стоя ко мне спиной, Брайс поднял сиденье и помочился в отверстие.

Я слышал, как струя, пролетев тридцать с лишним футов, с плеском достигла болота. Когда шум затих, я сделал еще одну попытку:

– Брайс, меня ждет Мэгги.

Он вернулся в дом, закрыл дверь и заговорил:

– С ней все в порядке. Не беспокойся. – Сполоснув руки в умывальнике, Брайс вернулся к столу, взял початок кукурузы и принялся грызть.

– Скажи… – Я отложил вилку и вытер губы. Неожиданно мне пришло в голову, что с тех пор, как я поднялся в этот странный дом, ни один москит меня не побеспокоил. – Как давно ты следишь за моим домом?

Он пожал плечами.

– А почему?!

Брайс замер. Его взгляд потускнел, словно в комнату вошел кто-то посторонний. Вымыв свою тарелку, мой приятель, ни слова не говоря, нырнул в люк в полу и спустился по веревочной лестнице вниз, к лодке, рядом с которой было привязано узкое двухместное каноэ, покрытое черными и зелеными полосами.

Восприняв его поступок как приглашение, я тоже стал спускаться. Через минуту мы уже сидели в каноэ и гребли. На компас, даже если он у него был, Брайс не смотрел; он полностью полагался на свое чувство направления, поэтому еще до рассвета мы добрались до сухой земли чуть в стороне от поляны с полосой препятствий. Выбравшись на берег, я обернулся, чтобы поблагодарить Брайса, но он уже плыл обратно в болота. Заметив, что я открыл рот, он махнул мне рукой и отвернулся, но я успел заметить нечто весьма странное. Впервые со дня нашего знакомства я увидел на его лице выражение страдания – такого глубокого, что казалось, будто оно вошло в его плоть и кровь.

Было уже совсем светло, когда я свернул на нашу подъездную дорожку и остановился за домом. Первым прибежал встречать меня Блу, следом появилась Мэгги. Она куталась в одеяло, а ее подстриженные волосы торчали во все стороны, словно она всю ночь не сомкнула глаз. Увидев, что я жив и здоров, Мэгги хотела что-то сказать, но не смогла произнести ни слова. Повернувшись, она пошла обратно в амбар, и край одеяла волочился за ней по траве. Поднявшись в комнату, Мэгги закрыла дверь, и я услышал, как она включила кондиционер.

Блу лизнул мои пальцы и негромко заскулил. Этот звук помог мне окончательно понять то, что говорили мне мое сердце и молчание Мэгги, – что я поступил неправильно, когда уехал, что я повел себя как эгоист, когда завернул к Джейку, и что ночь, проведенная вне дома, была с моей стороны полным идиотством.

Глава 36

Из кухонного окна мне было видно, как Мэгги вышла из амбара и направилась в огород – небольшой участок земли размером сорок на тридцать футов, где она пыталась выращивать кое-что из овощей. Раньше огород давал нам все необходимое и даже сверх того, но сейчас он так густо зарос сорняками и травой, что даже еноты перестали туда наведываться.

Наполнив чашку свежеприготовленным кофе, я вышел из дома и нагнал Мэгги возле того места, где когда-то была помидорная грядка. Взяв у меня кофе, она просунула чашку под широкие поля своей шляпы и сделала глоток. Я сдвинул ей шляпу на затылок и оперся на подпорки для помидорных кустов.

– Ты что, совсем не спала?

Она покачала головой и отпила еще немного кофе. Напиток был крепким, но глаза у Мэгги все равно слипались.

Я посмотрел на сорняки.

– Может, тебе помочь?

Она слабо улыбнулась и отрицательно покачала головой. Признаться, я был рад, что мне не придется заниматься прополкой, и в то же время я с особенной остротой ощутил, как сильно отдалилась от меня Мэгги. Еще неделю или две назад она непременно поймала бы меня на слове.

Примерно час спустя я поехал в Уолтерборо и, остановившись неподалеку от приемной доктора Палмера, разыскал шляпный магазин, о котором когда-то шептались прихожанки церкви пастора Джона. Пожилая продавщица помогла мне подобрать то, что я хотел, уложила покупку в коробку и проводила до дверей. По-моему, она запомнила меня как перспективного покупателя.

Вторая половина дня порадовала нас прохладным ветром, теплым дождем и плотными облаками, заслонившими предвечернее солнце, благодаря чему температура воздуха упала градусов на десять. Я хорошо помнил, что в данный период жизни Мэгги не возбраняется принимать внезапные решения, а потом менять их без всякой видимой причины, поэтому меня не особенно удивило, когда она вдруг сказала, что не прочь немного проветриться. Мы приняли душ, переоделись, сели в «Хонду» и отправились на участок, где когда-то находилась церковь пастора Джона.

Фундамент церкви был накрыт просторным голубым шатром наподобие циркового. Цементный пол, очищенный от золы и обломков, был заново залит бетоном. Рядом стоял шатер поменьше. Его полог был распахнут, и внутри мы увидели столы с угощением. Вдоль дороги длинной вереницей выстроились припаркованные автомобили. Несмотря на то что служба совершалась почти в походных условиях, прихожанки съезжались к церкви в своих самых нарядных платьях и новеньких шляпках. Младший помощник шерифа, присланный Эймосом, регулировал движение на шоссе, показывая опоздавшим, где лучше остановиться. Молодые люди в костюмах и галстуках сопровождали женщин от машин к шатру и усаживали на складные стульчики.

Мэгги выбралась из фургона и как раз собиралась перейти шоссе, когда я окликнул ее.

– Эй, постой. У меня есть для тебя сюрприз!.. – позвал я, забравшись на заднее сиденье фургона. Когда Мэгги обогнула машину и подошла к дверце, я протянул ей шляпную коробку.

– Ну-ка, примерь… Мне бы не хотелось, чтобы ты чувствовала себя одетой хуже других.

Мэгги бросила на меня удивленный взгляд, но коробку взяла. Сняв крышку, она достала из коробки дамскую шляпку небесно-голубого цвета с широкими полями, широкой и длинной белой лентой на тулье и белыми перьями. Голубой прекрасно шел к ее глазам – это я всегда знал, но сегодня Мэгги к тому же надела голубое платье, что я считал своей особенной удачей. Пока Мэгги надевала шляпку и рассматривала свое отражение в стекле дверцы, я почтительно придерживал концы ленты.

С подарком я угадал. Да дело было, в общем-то, и не в подарке… Минуту спустя на глазах Мэгги выступили слезы, и я протянул ей свой носовой платок. Промокнув глаза, она вернула платок и поцеловала меня в щеку – это означало, что Мэгги просит прощения. Потом она взяла меня под руку (это означало, что она меня любит), и мы вместе перешли на другую сторону шоссе.

Пока остальные гости угощались, мы тихонько сидели у задней стены. Эймос в пиджаке и галстуке выглядел по-настоящему шикарно, и я понял, что это Аманда постаралась. Сам Эймос ни за что не сумел бы так подобрать галстук к костюму.

Аманда тоже была здесь. Она застелила белой скатертью большой стол в центре шатра и поставила на него вазу с цветами. Насколько я мог заметить, живот у нее еще вырос, да и ходила она вперевалку, как ходят женщины на последнем месяце беременности. Каждый шаг давался ей нелегко, зато ее лицо буквально светилось.

Заметив нас, Аманда двинулась в нашу сторону, торопясь обнять Мэгги, которая улыбнулась (не притворно, а вполне искренне) и прижала ладонь к животу подруги, словно ощупывала спелую дыню или арбуз. Пока Аманда восхищалась шляпкой Мэгги, я любовался своей женой. Я смотрел, как вместе с движениями подбородка слегка поднимаются ее плечи, как расцветает на губах улыбка, как убранные за уши волосы обрамляют ее лицо, словно венок из цветов и трав, и вспоминал, как мы танцевали в гостиной под звуки проигрывателя, и ее сердце отбивало ритм. Больше всего на свете мне хотелось сказать Мэгги, как я ее люблю, но я не находил слов. Даже если что-то сломано, это не значит, что оно ни на что не годится и его надо выбросить вон. Нет!.. Это значит только, что оно сломалось, но никакой трагедии здесь нет. Даже сломанное прекрасно, даже сломанное может существовать и дарить удовольствие, будить меня по утрам и осенять собой вечера. Вот что я хотел сказать Мэгги, но не успел. В шатре появился хор – десятка полтора потных мужчин, одетых в одинаковые темно-пурпуровые ризы, которые выстроились в ряд и, раскачиваясь из стороны в сторону, затянули что-то протяжное, но мелодичное. При звуках этой мелодии прихожане как по команде поднялись на ноги, женщины обмахивались приглашениями и веерами из крашеных перьев. Хористы тем временем захлопали в ладоши и запели прочувствованный гимн, в первые же пять минут доказав мне, что мое чувство ритма оставляет желать много лучшего. Тем не менее в следующие четверть часа я раскачивался, хлопал в ладоши и пел вместе со всеми, пока на возвышение не взошел пастор Джон с Библией в руках. Чтобы не заглушать его слова, хор сразу убавил громкость, а прихожане и вовсе замолчали.