Чарльз Мартин – Где живет моя любовь (страница 48)

Я кивнул.

– Знаешь… – сказал я, внезапно приняв решение. – Я, пожалуй, никуда не поеду. Лучше я побуду здесь, с Мэгги.

Блу взбежал на крыльцо, запрыгнул на качели и улегся. Положив морду на передние лапы, он удовлетворенно вздохнул.

Эймос поглядел на него.

– Кажется, более умной собаки я в жизни не видел…

Я кивнул.

– И более злобной свиньи тоже. Она… – Он говорил что-то еще, но я его не слушал, и какое-то время спустя Эймос ткнул меня кулаком в плечо.

– Эй, ты что, заснул?

– Что-что?

– Я спросил, когда вы успели перебраться в дом из этого вашего сарая?

– А-а… Нет, мы еще не переехали.

Эймос посмотрел на окно нашей спальни, за которым беспокойно перемещалась из стороны в сторону фигура Мэгги.

– А все-таки, как ее дела?

– Она почти не разговаривает и часто плачет.

– Понятно. – Эймос открыл дверцу машины и сел за руль. На сиденье рядом с ним лежала толстая картонная папка, из которой торчали какие-то фотографии. Обойдя машину с другой стороны, я просунул голову в кабину, собираясь рассмотреть снимки повнимательнее, но Эймос подхватил папку и сунул на заднее сиденье.

– Лучше не смотри, иначе не сможешь уснуть.

Я посмотрел на него.

– А ты сможешь?

– Я в последнее время вообще не сплю.

– Вот и я тоже.

Глава 33

Мы с Мэгги сидели в автоматической прачечной в Уолтерборо и перебирали привезенные с собой тюки с грязной одеждой и бельем. В основном одежда была моей, в нашей семье главный грязнуля – я. Наша стиральная машина с сушильным отделением не работала с тех пор, как во время пожара лопнули проложенные под крышей трубы. Сама машина почти не пострадала – во всяком случае, мне так казалось, однако узнать это наверняка можно было только после того, как нас соблаговолит посетить водопроводчик, а он обещал приехать только на будущей неделе. Вот почему мы торчали в душном клиентском зале и смотрели прикрепленный к стене телевизор, который показывал какую-то «мыльную оперу». Когда в одном из эпизодов речь зашла о трагическом прошлом героини, которая на протяжении нескольких месяцев тщетно пыталась забеременеть, я поднялся и выключил аппарат.

Стараясь хоть как-то разрядить повисшее в воздухе напряжение, я надел на голову пару своих трусов-боксеров так, что только уши торчали из штанин. Моя глупая шутка не особенно впечатлила Мэгги, но она все же улыбнулась и даже немного рассмеялась, а потом швырнула в меня свернутыми в комок грязными джинсами. Я поймал их на лету, а потом снял с головы трусы, пока никто не вошел: во-первых, мы оба могли оказаться в крайне неловком положении, а во-вторых, с моим везением вошедшим мог оказаться и мистер Сойер из Центра усыновления, и тогда наши шансы получить положительный ответ на апелляцию, и без того близкие к нулю, и вовсе бы ушли в минус.

Апелляцию я отправил вчера. В ней я просил назначить дополнительное заседание комиссии по усыновлению, чтобы я мог бы оспорить сделанные ею выводы и привести дополнительные аргументы в нашу пользу. Согласно письму из Центра, подобные заседания могли быть назначены только по получении письменной апелляции. О дате и времени проведения такого заседания Центр должен был известить нас по телефону, что не на шутку меня пугало – ведь к телефону могла подойти и Мэгги, которой я ничего не сказал ни о письме из Центра усыновления, ни о моей попытке оспорить решение комиссии.

Впрочем, об этом я решил пока не волноваться – в автоматической прачечной телефонных звонков из Центра можно было не опасаться. Кроме того, как раз в этот момент закончил работу агрегат, в котором стиралось белье, и я отправился его доставать. Как только дверца открылась, я сразу понял, что в кипу белого белья попала моя красная майка, и, боюсь – по моей вине. Все белье окрасилось в розовый цвет отвратительного химического оттенка. Порозовели все мои трусы и майки, но это было еще полбеды. Самое неприятное заключалось в том, что любимое платье Мэгги из белого хлопка тоже покрылось розовыми пятнами и разводами. Впрочем, ничего с этим поделать было все равно нельзя, поэтому я запихал белье в сушилку и включил на вращение.

К счастью, Мэгги ничего этого не видела. Ей нужно было кое-что купить, и я отправил ее в ближайший магазин, сказав, что закончу без нее. Я успел уложить высушенное белье в корзины и погрузить в фургон, но Мэгги все не было, и я отправился на поиски.

В магазине стоял невообразимый шум, словно ссорились из-за игрушки дети. Зайдя в зал поглубже, я действительно увидел в одном из проходов мать с тележкой, битком набитой продуктами. Один ребенок – совсем маленький – сидел у нее на груди в сумке-«кенгурушке», другой тянул за шорты к прилавку с леденцами, еще двое валялись у ее ног на полу, ожесточенно вырывая друг у друга деревянный самолет. Вокруг уже собралась небольшая толпа, все говорили одновременно, дети пронзительно визжали.

Мэгги я обнаружил в соседнем проходе. Она стояла, облокотившись спиной о стенд с поздравительными открытками, и прислушивалась. Ее так сильно трясло, что я испугался, как бы она не потеряла сознание. И действительно, как только я подошел, она буквально упала мне на руки. Вцепившись в мою рубашку, она спрятала лицо у меня на груди, и я крепко ее обнял. Убедившись, что Мэгги хоть и с трудом, но может держаться на ногах, я помог ей выйти из магазина на свежий воздух. О том, что́ мы собирались здесь купить, я напрочь забыл.

К тому моменту, когда мы вернулись на ферму, Мэгги настолько пришла в себя, что сумела самостоятельно войти в дом и насыпать в перколятор кофе. Красная лампочка на автоответчике снова мигала, и я машинально нажал клавишу воспроизведения.

«Здравствуйте, доктор Стайлз и миссис Стайлз, – раздался голос из динамика. – Говорит Кайла Соммерс из Центра усыновления…»

Мэгги так и замерла с перколятором в руках, в который она как раз собиралась налить воду.

«…Мы получили вашу апелляцию. Заседание комиссии по вашему вопросу назначено на понедельник, 13 августа».

Еще две недели… Я не был уверен, что мы продержимся еще два дня! Мэгги застыла у раковины, устремив взгляд за окно, где над рекой высились темные дубы.

Кайла тем временем продолжала:

«Заседание состоится в 10 часов утра, просьба не опаздывать… – Тут она понизила голос до шепота: – Будет даже лучше, если вы приедете хотя бы на полчаса раньше…»

Мэгги поставила перколятор на дно раковины и, не выключив кран, вышла из кухни на веранду. Бачок перколятора переполнился, вода побежала через край, но я уже бежал за Мэгги.

– Дорогая, я хотел тебе сказать, но…

Она легко коснулась моей руки и покачала головой.

– Это не… – Мэгги скрестила руки на груди и, спустившись с крыльца, двинулась в глубь посадок хлопчатника. На меня она ни разу не обернулась.

В воскресенье, еще до рассвета, меня разбудил дождь. Приподняв голову, я некоторое время прислушивался, как вдалеке крупные капли приглушенно шумят по листьям кукурузы. Потом туча подошла ближе, и дождевые капли звонко застучали по жестяной крыше амбара. Под одеялом было тепло и уютно, и я догадался, что Мэгги лежит рядом, но, пытаясь найти на ощупь ее руку, я понял, что она повернулась ко мне спиной и к тому же свернулась клубком. Дыхание ее было ровным, но я знал, что она не спит.

Поднявшись с кровати, я потер затылок и, спустившись вниз, встал в воротах амбара, привалившись спиной к одной из створок. Я смотрел на реку, но тут у меня зверски зачесалась щека, и почти сразу в ушах раздался высокий зудящий звук. Я взмахнул ладонью. Москита я прихлопнул, но он успел меня укусить, а проведя рукой сзади по шее, я убедился, что он был не один.

Перебежав двор, я сел на ограждение веранды и, уперев подбородок в колени, снова прислушался к шуму дождя. Вода собиралась в междурядьях и с журчанием сбегала к реке. Дождь был настолько сильным, что даже сухая песчаная почва не успевала впитывать всю влагу, которая обрушилась на нее с небес. Бо́льшая часть дождевой воды неизбежно должна была попасть в реку, подняв ее уровень примерно на фут.

Найдя в углу веранды один из украденных у Старика Маккатчи арбузов, я разрезал его пополам и отдал одну половину Блу, который с очень довольным видом принялся выгрызать сладкую мякоть. Вторую половину я положил на колени и, орудуя ножом, начал вырезать сердцевину. Арбуз был очень сочным и очень сладким, но это не могло меня утешить. Напротив, я вдруг с особенной остротой понял, что и без того широкая пропасть, разделявшая меня и Мэгги, с каждым днем становится все шире.

Взяв из кухни бумажную тарелку, я отрезал большой ломоть арбуза и, вернувшись в амбар, поднялся наверх. Тихо постучав в дверь, я ждал ответа, но не дождался. Повернув ручку, я вошел. Солнце только что поднялось над кукурузным полем, и я увидел, что Мэгги по-прежнему лежит на кровати, повернувшись ко мне спиной.

Я шагнул вперед и присел на кровать.

– Хочешь кусочек арбуза?

Она снова не ответила, и я, опустив руку на обнажившееся плечо Мэгги, легонько ее потряс. Мэгги засопела, натянула на плечо одеяло и спрятала голову под подушку.

Потолочный вентилятор снова был включен на полную мощность, и я переключил его на «слабый ветер».

– Мегс?.. – прошептал я.

Она не отозвалась. Доктор Палмер предупреждал, что, пока ее эмоции не уравновесятся выработкой некоторого количества гормонов, я должен проявлять понимание и терпение, быть снисходительным и так далее. Ей нужен покой, говорил он. Я старался дать Мэгги все, что было ей необходимо, но она требовала все больше и больше, а я… я начинал терять надежду.