Чарльз Мартин – Где живет моя любовь (страница 42)

Прошло довольно много времени, прежде чем я немного пришел в себя. Поставив «винчестер» на предохранитель, я выключил фонарь и растянулся на траве. Впрочем, уже через несколько минут я снова сел, отряхнулся и подобрал ружье. Поднявшись, чтобы идти домой, я сделал шаг – и наткнулся на неподвижно стоявшего в темноте человека.

Он казался неколебимым, как скала, чего не скажешь обо мне. Я выронил ружье, выронил фонарь и – говорю это со стыдом – намочил штаны. Тогда, впрочем, я этого даже не понял. Не сразу я узнал Брайса, который крепко взял меня за плечо. Его лицо было разрисовано черными и зелеными полосами, из специальных петель на камуфляжной куртке торчали кукурузные стебли. Пристально поглядев мне в глаза, он бросил взгляд мне за спину, принюхался – и засунул «кольт» обратно в наплечную кобуру.

Наклонившись, я подобрал фонарь. У меня так тряслись руки, что я с трудом нащупал и нажал кнопку. Луч света заметался из стороны в сторону и только потом остановился на Брайсе. Самым удивительным мне показалось не его одежда, не кукурузные стебли, делавшие его похожим на оживший куст, не боевая раскраска, не оружие и даже не старый прицел, который болтался у него на шее на шнурке. Самым удивительным мне показались его ноги. Брайс был босиком! Я посветил на них, на него, потом снова на них. Наконец я погасил фонарь.

– Брайс?.. – хрипло проговорил я.

– Это я, Дилан. – Его голос был негромким и абсолютно спокойным.

Я непроизвольно шагнул вперед и, в свою очередь, потянул носом. Не почувствовав запаха пива (что я, по правде сказать, ожидал), я настолько растерялся, что не нашел ничего лучшего, чем спросить:

– С тобой все в порядке?

Брайс кивнул, подобрал «винчестер», ощупью проверил, в каком положении стоит предохранитель, и протянул оружие мне. Именно в этот момент я почувствовал острый запах собственной мочи. Должно быть, его ощутил и Брайс. Забрав у меня фонарь, он посветил на мои мокрые джинсы, погасил и вернул мне.

– А с тобой?..

Я глубоко вздохнул и снова сел, а затем – лег на траву. Что я мог ему ответить? Что чуть не умер от страха?.. Потом издалека донесся стук открывшейся двери. Приподнявшись на локте, я разглядел Мэгги, которая только что вышла из амбара и встала в свете слабенькой лампочки, которая с грехом пополам освещала лужайку между амбаром и домом. Завернувшись в одеяло, она смотрела в нашу сторону, но, разумеется, не могла нас видеть.

Я включил фонарик, посветил на себя и крикнул:

– Эй, я здесь! Со мной Брайс, все в порядке!

Направлять луч света на него я не стал – пусть уж лучше поверит мне на слово.

Услышав мой голос, Мэгги вытянула шею, привстала на цыпочки, потом пробормотала что-то, чего я не расслышал, и вернулась в амбар.

Я погасил фонарь, но и в темноте мне было хорошо видно (и слышно), как Пи́нки грузно шагает по проложенной ею тропе, не спеша возвращаясь в хлев после ночного набега на мою кукурузу.

Брайс шагнул к краю поля. Глядя на блестевшие в лунном свете верхушки, он задумчиво проговорил, словно обращаясь к самому себе:

– На том поле кукуруза была даже выше, чем у тебя. Наверное, потому, что стоял уже конец лета. Я… я охотился на человека, который привел меня к кукурузному полю. – Подняв руки, Брайс потрогал молодые початки. – Я шел по его следам ровно месяц – с тех пор как получил приказ… На тридцать второй день я его настиг. Когда он вышел в то междурядье, где я его поджидал, до него было ровно сорок пять шагов. – Он показал на «винчестер» у меня в руках. – В тот же день, но несколько ранее, мне довелось «чистить» кое-какие тоннели, поэтому я был вооружен почти таким же дробовиком. Я прицелился ему в ноги и выстрелил. – Брайс моргнул, но черты его лица даже не дрогнули.

– Он упал и принялся поливать место, где я стоял, из «АК-47». Одна пуля даже пробила мне каску, но голову не задела. Я… я выстрелил во второй раз, и он выронил автомат, закричал и схватился за ноги. Тогда я подошел к нему на тридцать шагов и выстрелил в третий раз.

Свой рассказ Брайс сопровождал весьма выразительной пантомимой, но при последних словах он выронил воображаемое ружье, достал из кобуры «кольт», снял с предохранителя и, сжимая рукоятку двумя руками, сделал несколько шагов вдоль кукурузных зарослей. Я как зачарованный последовал за ним, светя на него фонарем и следя только за тем, чтобы ствол моего «винчестера» смотрел в сторону.

Шагов через двадцать Брайс остановился и, слегка расставив ноги, прицелился из пистолета во что-то видимое только ему одному. Ствол его «кольта» смотрел немного вниз, но он еще наклонился, так что до земли оставалось всего фута два, и вдруг заговорил на незнакомом языке, какого я никогда не слышал. Мне, однако, показалось, что он отдаленно похож на то птичье чириканье, которое мы с Мэгги несколько раз слышали, когда ездили в город поесть суши.

Брайс опустился на колени, по-прежнему сжимая пистолет обеими руками.

– Я спросил: «Где она?» – прошептал он и ненадолго замолчал, словно вглядываясь в глубины своей памяти. – Где она? – повторил Брайс несколько секунд спустя.

Наступила тишина. Мой приятель со щелчком взвел курок «кольта», и я непроизвольно сделал шаг назад. Брайс снова что-то шептал, обращаясь к человеку, жившему в его воспоминаниях. Время от времени он замолкал, качал головой, кивал и снова принимался что-то шептать, чередуя английские слова со словами неизвестного мне языка. Внезапно он поднялся на ноги и восемь раз подряд нажал спусковой крючок. Восемь выстрелов разорвали тишину, восемь пуль впились в землю у него под ногами, превращая в кровавую кашу воображаемое лицо, которое столько лет не давало ему покоя.

Наступила звенящая тишина. Казалось, сама ночь звенит, но, быть может, это после стрельбы звенело у меня в ушах. Наконец Брайс пошевелился. Выбросив из рукоятки пустую обойму, он вставил новую, передернул затвор, загоняя патрон в ствол, поставил пистолет на предохранитель и, убрав все еще дымившееся оружие в кобуру, несколько раз глубоко, мерно вздохнул. Прошло еще несколько секунд, и он моргнул, сунул руку в набедренный карман камуфляжных штанов, достал пачку жевательной резинки и отправил все двенадцать подушечек в рот.

Пока я пытался понять, чему же я только что стал свидетелем, Брайс методично пережевывал жвачку. Очень скоро к запаху земли, кукурузы, пороха и мочи добавился сильный запах мяты, но от этого хаос у меня в голове только усилился.

– Брайс…

Он повернул голову и посмотрел на меня.

Я снова посветил на его ноги.

– Ты теперь всегда… всегда расхаживаешь босиком?

Брайс загнал комок жвачки за щеку, которая смешно оттопырилась, и посмотрел на свои грязные ступни.

– Только когда не хочу, чтобы меня услышали.

– Я это вот к чему… – проговорил я как можно непринужденнее. – Если ты когда-нибудь снова окажешься в наших краях и захочешь зайти, скажем, на чашечку кофе, тебе достаточно только постучать в дверь. А можно даже и не стучать – просто входи и садись за стол. Мы всегда тебе рады.

Брайс немного подумал.

– О’кей, – сказал он.

Я кивнул.

– Да-да, именно так. Просто входи и садись. Стучать не обязательно.

Больше Брайс не произнес ни слова. Он просто шагнул в сторону и буквально растворился в темноте. Какие-то десять шагов – и я уже почти не различал его силуэт. Еще несколько шагов, и я больше не слышал и не видел его. Секунд через десять я услышал, как в двухстах ярдах от меня, с дубов над могилой моего сына, вспорхнула и снова опустилась в листву стая перепелок.

Я еще немного постоял на месте, а потом пошел домой. В амбаре я разделся и принял душ. Чувствуя себя намного чище, я пересек двор, зашел в дом, спрятал дробовик в тайник под половицей и отправился на кухню. Только наливая себе апельсиновый сок, я осознал, как сильно у меня трясутся руки.

Когда я поднялся в нашу комнатку на бывшем сеновале и осторожно приоткрыл дверь, Мэгги лежала на кровати, широко разбросав ноги и руки. Судя по ее ровному дыханию, она крепко спала, и я не стал ее беспокоить. Спустившись вниз, я устроился на передней веранде вместе с Блу.

Через несколько часов я проснулся. Мой спальный мешок был сплошь покрыт каплями росы. Пи́нки громко хрюкала в хлеву, Блу вытянулся на своей лежанке и смотрел на меня так, словно я только что спустился с Луны.

Я сел и поглядел на него.

– Ну что? Что я должен был сделать?

Блу шевельнул ушами, положил морду на лапы и протяжно вздохнул. Что ж, подумал я, быть может, теперь он сможет позволить себе заснуть.

Судя по прилепленному к холодильнику календарю, сегодня был вторник, шестнадцатое июля. Еще неделя прошла. Дни летели совершенно незаметно, хотя каждый казался бесконечным. Свет и темнота не имели никакого значения, хотя мне порой казалось, будто они должны напомнить мне о чем-то, о чем я совершенно забыл. Если я не ошибся в подсчетах, Мэгги была дома уже восемнадцать дней. До того, как она попала в больницу, ее циклы были на удивление регулярными: промежуток между месячными составлял двадцать восемь дней. Как будет дело обстоять сейчас, я не знал, но надеялся, что через пару недель – плюс-минус несколько дней – ситуация так или иначе прояснится. Мысленно я, разумеется, пытался представить себе разные варианты развития событий, но ни один из них не казался мне утешительным. А главное, я понятия не имел, какова будет реакция Мэгги.