Чарльз Мартин – Где живет моя любовь (страница 37)
Слова, которые Мэгги выкрикнула, прежде чем провалиться в забытье, разобрать было уже невозможно – так сильно заплетался ее язык. И все же я хорошо понял, что́ она хотела мне сказать – понял, какие чувства стояли за этим ее последним отчаянным воплем.
Сам я чувствовал примерно то же самое.
Глава 25
Пока Эймос не спеша вез нас домой в своем пикапе, Мэгги сидела, привалившись ко мне плечом и подставив лицо под струящийся из кондиционера прохладный воздух. Вскоре мы свернули на нашу подъездную дорожку, объехали дом сзади и остановились. Я помог Мэгги выбраться из кабины, и мы некоторое время стояли неподвижно, глядя на то, что осталось от нашего жилища. Запах гари, обгоревших сосновых досок, расплавленного пластика и резины лез в ноздри, ел глаза, а мы все стояли на солнцепеке, не шевелясь и ни о чем не думая.
Мэгги не смогла скрыть, как глубоко потрясло ее увиденное. Она была еще слишком слаба, чтобы хоть как-то выразить свой гнев, но я знал, что в глубине души Мэгги клокочет самая настоящая ненависть к тем, кто исковеркал, уничтожил то, что мы любили.
Зрелище и в самом деле было душераздирающее. Двери сорваны с петель, дыру в крыше закрывает провисший синеватый пластик, половина стекол в окнах разбита, а над оконными наличниками, под карнизами и свесами крыши чернеют языки копоти.
В конце концов Мэгги не выдержала и, отвернувшись, окинула взглядом наши уцелевшие поля. С одной стороны стеной стояла кукуруза – высокая, сочная, только недавно выбросившая цветы-метелки. С другой стороны зеленели кусты хлопчатника. Не глядя Мэгги нашла мою руку, и мы медленно пошли к ним. Зайдя глубоко в междурядья, мы остановились возле одного из кустов, который слегка покачивался на ветру и щекотал нам ноги упругими ветками. Проведя ладонью по молодым верхушкам, Мэгги вскинула голову и стала смотреть туда, где примерно в полутора милях поле сливалось с далеким лесом.
Хлопчатник – единственное растение, которое, если можно так выразиться, цветет дважды, причем «цветы» появляются из одной и той же почки. Собственно цветок раскрывается всего на двадцать четыре часа; за это время пыльца должна успеть оплодотворить семена, чтобы куст мог произвести собственно хлопок. В эти первые сутки лепестки цветов хлопчатника имеют ярко-белый цвет; на второй день они приобретают нежный телесный оттенок, а потом становятся красновато-лиловыми или пурпурными еще на четыре-пять дней. В конце первой недели лепестки цветов облетают, устилая междурядья красноватым ковром. Проходит еще примерно месяц (тут все зависит от погоды, качества почвы и других обстоятельств), и на месте цветка образуется коробочка, в которой зреют семена. В конце концов коробочка трескается и раскрывается, обнажая мягкие, пушистые волокна, похожие на вату. Это и есть второе «цветение» хлопчатника, во время которого поля словно покрываются снегом.
Мэгги снова повернулась ко мне. Лицо у нее было усталым, а в глазах снова стояли слезы.
– А ты знал, что хлопчатник относится к тому же семейству, что и гибискус? – спросила она и не глядя махнула рукой себе за спину – туда, где возле стены дома росли высокие, мне по плечо, темно-зеленые кусты.
Я покачал головой.
– Когда цветок хлопчатника распускается, пыльца должна перенестись с тычинок на пестик в течение двадцати четырех часов, иначе никакого хлопка не будет.
Я промолчал.
Мэгги кивнула и подобрала с земли опавший цветок.
– Он все еще красивый.
Я посмотрел на нее.
– Да. Очень.
Больше мы не разговаривали, а еще минут через пять вернулись к дому. Мэгги вошла в него следом за мной, последним шагал Эймос. Ей хватило мужества заглянуть в детскую и даже постоять там немного. Положив руку на обугленную кроватку, она покачала головой и, повернувшись, направилась в нашу бывшую спальню, где вместо крыши хлопал на ветру синий пластик, а под ногами хлюпала вода. Здесь Мэгги тоже провела несколько минут, потом глубоко вздохнула и, вернувшись в коридор, взяла меня под руку.
– Эймос… – проговорила она и, оглядевшись по сторонам, ткнула его в грудь пальцем. Ее голос неожиданно зазвучал громко и решительно: – Эймос, ты должен поймать подонков, которые сделали это с моим домом. Ты слышишь?!
Эймос кивнул:
– Да, мэм.
Он вышел из дома на крыльцо, а я положил в багажник его пикапа огромный арбуз.
– Тебе нетрудно будет завезти его Винсу? Я ему должен.
Эймос кивнул, сел за руль и уехал.
– Сколько ты ему должен? – спросила Мэгги и, прищурившись, пытливо посмотрела на меня. – И за что?..
Я сходил в свой «кабинет», принес ружье и показал ей укороченный ствол. Объяснять мне ничего не пришлось – Мэгги все прекрасно поняла.
– Помнишь, как им пользоваться? – спросил я, протягивая ей «винчестер».
Она кивнула, и пока я расставлял на лужайке самые мелкие арбузы, загнала в патронник патрон.
Я еще раз взглянул на мишени и на находящееся
– Давай.
Мэгги вскинула ружье к плечу, щелкнула предохранителем и нажала спуск. Грохнул выстрел. Один из арбузов разлетелся на тысячу зеленых и красных ошметков, и испуганный Блу опрометью метнулся под веранду. Мэгги передернула затвор, выбрасывая дымящуюся гильзу, и, вернув мне «винчестер», медленно пошла к амбару.
Глава 26
Я предложил Мэгги переехать в гостиницу, но она самым решительным образом отказалась. Что ж, другого я и не ждал. Восстановить электроснабжение дома и прибить на место оторванные двери мне удалось довольно быстро. Телефонная линия и канализация все еще действовали, однако жить в доме все равно было нельзя. Тем не менее я все же согласился остаться, но при одном условии.
– Чур, я буду убираться, а ты будешь только отдыхать, – сказал я.
Понимая, что ей еще не по силам заниматься ремонтом, Мэгги не стала спорить.
– Я поставлю кофе, – предложила она, когда мы вернулись в прокопченную кухню.
Я кивнул и, пока Мэгги разыскивала уцелевшую посуду, проник в свой «кабинет». Поддев половицу кончиком ножа, я достал из тайника железную коробку и открыл крышку. У меня сразу отлегло от сердца, когда я убедился, что моя рукопись, тщательно завернутая в плотный пластиковый пакет, не пострадала. Это было вдвойне удивительно, поскольку тайник находился ниже уровня пола, щедро залитого водой; должно быть, старый «сейф» действительно оказался не только несгораемым, но и водонепроницаемым.
Мне понадобилось почти два дня, чтобы вытащить из дома сгоревшие, промокшие и сломанные вещи. Все ненужное я свалил на заднем дворе в большую кучу. На третью ночь мы ее подожгли и поджарили на огне суфле из алтея.
Много лет назад, во время последних перед поступлением в старшую школу летних каникул, Папа разрешил мне переоборудовать свободное пространство под крышей амбара, где раньше хранилось сено, и устроить там комнату по своему вкусу. Это была первая в моей жизни возможность проявить самостоятельность. Мы поставили стену, проре́зали окно, уложили термоизоляцию, закрыли ее листами гипсокартона, закрыли дощатый пол циновками и даже установили кондиционер, который мог подавать не только холодный, но и теплый воздух. На «гаражной распродаже» в городе мы купили кое-какую подержанную мебель – в том числе полутораспальную кровать на столбиках, которая выглядела так, словно когда-то украшала собой покои русского князя. Несомненно, такая кровать была, пожалуй, слишком экстравагантной для нашего захолустного Диггера, но за нее просили всего двадцать долларов, что более чем соответствовало моему скудному бюджету. В итоге моя комната оказалась обставлена очень неплохо, и, находись она где-нибудь в Нью-Йорке, ее можно было бы сдавать за очень приличные деньги.
После того как мы с Мэгги поженились, я использовал свою бывшую спальню главным образом как склад ненужных вещей, но поскольку в доме теперь жить стало невозможно, это был наш единственный вариант, и я снова засучил рукава. Мы вытащили оттуда всю старую мебель и ящики с барахлом и повесили потолочный вентилятор. Для кровати мы приобрели относительно новый матрас и даже купили Блу новую лежанку. Потом я законопатил несколько самых широких щелей в полу, покрыл стены свежей краской, уложил на пол новый ковер и заменил приставную стремянку нормальной лестницей со ступенями. Ванная комната представляла собой узкую кладовку с тонкими стенками, куда, несмотря на наличие унитаза и раковины, все же мог втиснуться один человек. Канализационные трубы я как следует укрепил, прокладки поменял, а в бачок установил новый сливной механизм, так что унитаз больше не подтекал. Над раковиной я повесил сорокаваттную лампочку. На все эти работы ушло около трех дней, после чего в нашей крошечной квартире вполне можно было жить. Понятно, она была совсем не такой просторной, как наш дом, однако у нее имелись и свои плюсы. И едва ли не главным из них было то, что из глядевшего на восток окна, находившегося к тому же высоко над землей, открывался прекрасный вид на реку, протекавшую почти в миле от фермы, а подобным может похвастаться далеко не каждый дом. Я даже специально развернул кровать так, чтобы Мэгги не пропустила ни одного восхода. Каждое утро, когда за рекой вставало солнце, кукурузное поле окутывалось романтичной жемчужно-серой пеленой поднимающегося тумана, при взгляде на которую у меня невольно захватывало дух. Под лучами солнца эта дымка понемногу отступала, пятилась и, словно волной охватывая стены амбара, поднималась все выше, слегка туманя оконное стекло, пока в конце концов не исчезала без следа, и тогда в окно врывался ласковый свет раннего утра.