Чарльз Маклин – Страж (страница 55)

Это Пенелопа предложила придвинуть кровати к окну.

Вскоре после того, как я вернулся из Кентукки, – я не писал об этом из опасения, что мой дневник попадется на глаза Анне, – мы начали встречаться в квартирке на Мулберри-стрит. Это чертова комнатушка!

Мы придвинули кровати к стене в том месте, где раньше стоял стол, и я стянул их каркасы веревкой, с которой был в пещере, превратив этих чугунных близнецов в высокое и удобное двуспальное ложе. Оно нас вполне устраивает, хотя мы никогда не проводим там ночь, и удачно вписывается в оконную нишу. Пенелопа даже попросила у миссис Ломбарди постельное белье соответствующего размера, а та, в свою очередь, предложила подстелить под простыни одеяло, чтобы нам не мешала щель между двумя матрасами.

Мы выдвинули ширму из угла и поставили ее у кровати, как расставляют ее в больницах, когда доктору нужно осмотреть пациента, создав тем самым нечто вроде кабинки или купе, комнату в комнате. Мы убрали занавески с узкого окна, чтобы в комнате стало светлее, и перенесли телевизор на кресло в ногах у постели.

Ей нравится лежать здесь, в оконной нише, поверх застеленной постели, – лежать, как правило, совершенно голой и запустив руку себе между ног, лежать и любоваться на низкие крыши складских помещений. Я иногда подглядываю за ней из-за ширмы. Я любуюсь и пейзажем, и вписанным в пейзаж телом Пенелопы, ее алебастровая талия кажется дорожным указателем на обочине бескрайних небес.

В постели in extremis она ужасно кричит, поэтому, занимаясь любовью, мы включаем телевизор на полную мощность... Как мне заставить себя поверить в то, что я к ней совершенно равнодушен, когда прямо сейчас, написав это, я испытываю чудовищную эрекцию? Ее вопли стоят у меня в ушах. Она разгорячена, она вся дрожит, как человек, охваченный лихорадкой. Не знаю, как можно подделать такое, – в конце концов, она становится в эти минуты такой уродливой: язык вываливается изо рта, на губах проступает какая-то белая сыпь, кожа буквально обжигает. А потом, когда капли влаги начинают проступать у нее из ноздрей и глазниц и каждая складка тела наливается крупным потом...

Надо кончать. До добра это не доведет. Пора совершить обход.

0.20. Все спокойно.

(Из дневника Мартина Грегори)

4

Еще не узнав, откуда она взялась, я при виде этой розы изрядно насторожился. Красная роза в бокале, на самой кромке окна над кроватью. Она наполняла альков сладким, чуть гнилостным запахом. Мне захотелось сразу же вышвырнуть ее, но это рассердило бы Пенелопу. Не знаю почему, но у меня вдруг возникло ощущение, что Сомервиль опять что-то затевает. Пенелопа уверяла меня, что он и не подозревает о наших встречах, но сильно при этом переигрывала. Все он знает, старый мошенник, следит за каждым моим шагом ее глазами.

На подушке лежала записка, в которой говорилось, что он попросил ее сегодня задержаться попозже и что она появится, как только освободится.

У нас было заведено, что если кто-то из нас не сможет прийти или сильно задержится, то известие об этом надо оставить у миссис Ломбарди, позвонив ей по телефону. Какой смысл вместо этого тащиться через весь город? Миссис Ломбарди никогда не выходит из дома.

Поджидая Пенелопу, я устроил досмотр во всей комнате. Не то чтобы я держал здесь что-нибудь очень важное, но пару недель назад я заметил, что кто-то рылся в ящиках письменного стола. Тогда я решил, что охотничий нюх проснулся у миссис Ломбарди, но сейчас я не исключал и кое-что другое.

Пенелопа появилась в семь, на полтора часа позже условленного. Ожидая ее, я уснул, и она разбудила меня поцелуем.

Переспав с ней, я спросил о записке. Она сказала, что обедала с приятелем совсем неподалеку, у «Анджело», и ей показалось проще заскочить. И кроме того, она не любит прибегать к услугам домовладелицы. И не кажется ли мне, что роза необычайно красива? Она сама срезала ее сегодня утром в саду у Сомервиля. Странно, я не припоминаю в этом саду никаких цветов, однако я ей не возразил.

Интересно, что я ей чуть было не поверил.

Мы переспали еще раз, с куда большей страстью, чем в первый, и все утонуло в поднятом нами шуме. Я понял, что решение, к которому я пришел, не так просто выполнить. Эту интрижку прервать было жаль.

Как правило, мы, предавшись любви, были после этого неразговорчивы. Мы просто лежали у телевизора, пока мне не приходила пора отправляться на Центральный вокзал, причем я оттягивал это до последней минуты. Но сегодня все вышло по-другому. Пенелопа была в своеобразном настроении – она говорила о Кентукки, о том, как чудесно я спасся, о том, что, если бы она не позвонила в мотель и не сказала, что я, должно быть, по-прежнему в пещере, я бы не вышел оттуда живым. Выглядело это так, будто она хотела напомнить, что спасла мне жизнь.

Я слушал ее вполуха. Моя голова лежала у нее между ног, и ее открытая плоть, как компресс, прижималась мне к затылку. Я пытался найти нужные слова для того, чтобы объяснить ей, что мы расстаемся навеки.

– А что случилось после того, как ты нашел скелет Принта Бегли? Ты никогда, знаешь ли, не рассказывал мне об этом, – она плотнее обхватила ногами мою голову, чтобы расшевелить меня. – Мартин? – Я почувствовал теплую лужицу у себя на шее.

– Я не помню, что там произошло. Почему ты об этом все время спрашиваешь? Если бы я помнил, я бы тебе рассказал.

Более чем когда-нибудь я был сейчас уверен в том, что каждое сказанное мною слово передается в порядке боевого донесения Сомервилю.

– Ну, что-то ты же должен помнить.

– Я уже рассказал тебе все, что помню.

– Расскажи еще раз.

Я глубоко вздохнул и усталым голосом начал:

– Я оттолкнул камень. Я взобрался в сводчатую пещеру, по которой текла река, и пошел по тропе. Я шел вниз по течению реки. Мне показалось, будто я вижу свет в конце туннеля – там, где река вытекала из пещеры. Я пошел туда, и тут у меня погасла лампа. И сразу же я осознал, что она мне не нужна, потому что я вижу... Все, как я тебе и рассказывал. А больше я ничего не помню. Правда, теперь я уже не уверен, не был ли свет, который я увидел в конце туннеля, фонарем спасателей. Я очнулся уже на носилках, когда меня поднимали на поверхность.

– Но нашли тебя не у реки.

– Какая разница, где меня нашли?

Пенелопа перегнулась ко мне и обхватила руками мою голову.

– Ты сможешь вспомнить, если захочешь. Он поможет тебе вспомнить.

– Нет!

– Он беспокоится за тебя, Мартин.

– Ради всего святого! Я же сказал: нет!

– Он действительно хочет повидаться с тобой. Просто чтобы побеседовать. Никакого гипноза, если ты сам не захочешь, больше не будет.

– Почему это он сейчас внезапно из-за меня разволновался? Прошло больше месяца, и я не слышал от него ни единого слова. Не считая, конечно, неуклюжей попытки Хейворта убедить меня сдаться, хотя понятно, что Сомервиль приложил к этому руку.

– Мне кажется, он надеялся на то, что ты сам постараешься с ним связаться...

– Я прервал лечение. Запомни хорошенько! Разве он не показывал тебе мое письмо? Я прервал лечение в тот же день, как ушел с работы. Все думают, что я в отпуске, а на самом деле я ушел. Даже если бы мне захотелось обратиться к нему, я сейчас не в состоянии себе это позволить. Мне такое не по карману.

– Тебе не пришлось бы платить ему ни цента. Он очень хочет помочь тебе.

– Чушь!

– Но почему бы тебе просто не поговорить с ним?

– Бессмысленно, он все равно пропустит все, что я скажу, мимо ушей.

Она опять прижала к себе мою голову.

– Но я не пропущу.

– Послушай, со мной все в порядке. Я не нуждаюсь ни в чьей помощи. Ну не могу вспомнить – и не могу. Может, так и нужно, чтобы я ничего не помнил.

– Что ты имеешь в виду?

– Я нашел, что искал. И мне нужно было спрятать мою находку от них – от спелеологов, от спасателей, от всех этих экскурсантов. Мне надо было спрятать, причем абсолютно надежно.

– Спрятать что?

– Думаю, нет никакого смысла скрывать это от тебя. Ты единственный человек, которому я могу довериться. Я сумел вернуть его, Пенелопа, – я завладел кристаллом и... можешь доложить об этом доктору Сомервилю.

Она промолчала.

– Ты хоть понимаешь, что это означает?

Она по-прежнему ничего не ответила. Внезапно я почувствовал, что моя голова находится в пустоте. Я поднял глаза на Пенелопу. Она сидела тихо, подчеркнуто тихо, вскинув голову, как потревоженная птица, но глядя на меня сверху вниз.

– Рассказывай, – произнесла она наконец.

– Все, что я помню, – это мгновение, когда я там, в пещере, осознал, что мое предприятие оказалось успешным. Это когда они несли меня наверх на носилках. Я, должно быть, потерял сознание, потом очнулся где-то на полдороге, носилки были под чудовищным углом, я лежал вниз головой, и тогда, помню, подумал: «А он в безопасности?» Я тогда даже не знал, увидел я его или нет. И я был перебинтован и даже не мог протянуть руку проверить, тут он или нет. Но я что-то чувствовал, у меня на груди лежала какая-то тяжесть – в одном из больших нагрудных карманов комбинезона. Даже не можешь себе представить, что я тогда ощутил, какой восторг, какое торжество: я понял, что нашел его, что возвратил его.

Пенелопа тихо вздохнула и откинулась на подушки.

– А как он выглядит?

– В точности так, как я его описал на кассете. На свете нет ничего более прекрасного.