Чарльз Фрейзер – Холодная гора (страница 2)
В госпитале доктора, посмотрев на него, сказали, что тут вряд ли что-то можно сделать. То есть, может, выживет, а может, и нет. Инману выдали какой-то серый лоскут и маленький тазик, чтобы он сам промывал себе рану. В те первые несколько дней он, чуть не теряя сознание, мыл этой тряпицей собственную шею до тех пор, пока вода в тазу не становилась цвета индюшачьего гребня. Впрочем, его рана в основном предпочитала самоочищаться и, пока не начал образовываться струп, успела извергнуть из своего нутра множество странных предметов: пуговицу от воротника и кусок самого воротника от той шерстяной рубахи, что была на Инмане, когда его ранили; осколок мягкого серого металла размером с четвертак; а также нечто непонятное, более всего похожее на персиковую косточку. Эту «косточку» Инман положил на прикроватный столик и несколько дней изучал, но так и не смог решить, то ли это часть его собственного скелета, то ли нечто совершенно инородное. В конце концов он выкинул «косточку» в окно, и почти сразу ему начали сниться тревожные сны о том, как «косточка» проросла, укоренилась и стала тянуться вверх, превращаясь в нечто чудовищное, подобно тому волшебному бобовому стеблю из сказки, по которому Джек забирался на небеса.
Постепенно шея стала подживать, однако еще несколько недель Инман не мог ни голову повернуть, ни книгу для чтения поднести к глазам, так что день за днем ему оставалось только лежать и смотреть в окно, наблюдая за тем слепым. Этот человек появлялся вскоре после рассвета, чуть ли не на заре, толкая перед собой тележку и уверенно, не хуже любого зрячего поднимаясь по дороге к госпиталю. Устроившись со своим хозяйством под дубом на противоположной стороне дороги, он разжигал костерок в аккуратно выложенном из камней кружке и начинал жарить в глубокой сковороде арахис. Весь день он просиживал на раскладном стульчике, прислонившись спиной к кирпичной стене, и продавал жареный арахис и газеты медперсоналу и тем пациентам, которые уже были в состоянии ходить. Но до появления потенциального покупателя он сидел совершенно неподвижно, сложив на коленях руки, похожий на набивную тряпичную куклу.
В то лето Инман воспринимал мир как некую картину, заключенную в раму окна. Порой довольно долго на этой «сцене» практически ничего не происходило, и пейзаж оставался одним и тем же: дорога, кирпичная стена, дерево, тележка и слепой. Инман порой даже начинал медленно считать про себя, пытаясь определить, сколько же времени пройдет, прежде чем за окном произойдут хоть какие-то существенные изменения. Собственно, это была некая игра, и он даже правила для нее придумал. Например, пролетевшая мимо птица не считалась, а человек, идущий по дороге, считался. Считались также и заметные перемены погоды – выглянувшее солнце, освежающий дождик, – а вот тени на земле от проплывающих облаков не учитывались. В иные дни отсчитанное время доходило до нескольких тысяч, прежде чем в пейзаже за окном происходила хотя бы одна перемена из числа «считающихся». Инман был уверен, что этот пейзаж навеки отпечатался в его памяти – стена, слепой, дерево, тележка, дорога, – и, сколько бы он ни прожил на свете, он и глубоким стариком по-прежнему будет размышлять над его тайным смыслом, ибо составляющие пейзажа явно имели какое-то особое значение. Но какое именно? Этого он не знал и подозревал, что никогда не узнает.
Поедая завтрак – овсянка с маслом, – Инман смотрел в окно и вскоре заметил тащившегося по дороге слепого, который, сгорбившись, толкал перед собой тяжелую тележку, и из-под ее вращающихся колес взлетали маленькие облачка-близнецы пыли. Когда слепой разжег свой костер и в глубокой сковороде зашипел арахис, Инман поставил тарелку на подоконник, вышел из палаты, шаркающей старческой походкой пересек лужайку перед госпиталем и двинулся к дороге.
Слепой оказался коренастым крепким мужчиной, плечи и бедра у него были примерно одной ширины, так что туловище выглядело квадратным; его штаны держались на талии за счет роскошного кожаного ремня шириной с ремень для правки бритв. Даже в жару он ходил с непокрытой головой, и его коротко остриженные густые волосы, обильно пересыпанные сединой, были на вид жесткими, как щетина в кистях из конопли. Он сидел неподвижно, опустив голову, и, похоже, унесся в своих мыслях куда-то далеко-далеко, однако тут же вскочил, словно и впрямь
Без паузы, даже не поздоровавшись, Инман выпалил:
– Кто лишил вас глаз?
Лицо слепого осветила дружелюбная улыбка, и он сказал:
– Никто. У меня их никогда и не было.
Инман даже как-то растерялся. Он давно уже выстроил в своем воображении вполне определенную картину, убедив себя, что этот человек лишился глаз во время некой отчаянной, кровавой и жестокой схватки с врагом. Каждое злодеяние, свидетелем которого Инман в последнее время становился, было сотворено кем-то из людей, и он почти позабыл, что несчастье может обрушиться на человека и по иной причине.
– А почему? – спросил Инман, чувствуя, как глупо звучит этот вопрос.
– Просто так получилось.
– Вы так спокойно об этом говорите, – удивился Инман. – Учитывая, что всю жизнь вам недоступно то, чем обладают остальные.
– Было бы куда хуже, – возразил слепой, – если бы я раньше хоть одним глазком белый свет увидел, а потом навсегда его потерял.
– Может, вы и правы, – согласился Инман. – Интересно, а что бы вы сейчас отдали за возможность хоть на десять минут вернуть себе глаза? Спорить готов, что очень многое.
Слепой ответил не сразу, тщательно обдумывая заданный вопрос. Затем аккуратно облизнул губы и заявил:
– Да ни гроша я бы за это не дал! Боюсь, тогда в моей душе поселилась бы ненависть.
– Со мной как раз это и произошло, – вздохнул Инман. – Я бы столь многого в своей жизни никогда не хотел бы видеть.
– Нет, я не это имел в виду. Просто ты сказал: на десять минут. А это значит что-то получить и почти сразу же снова потерять.
Слепой свернул фунтиком четвертушку газетного листа, ловко подцепил шумовкой со сковороды порцию еще горячего, влажного от масла арахиса, ссыпал его в кулек и подал Инману. Потом спросил:
– А назови мне хоть один момент в своей жизни, когда ты хотел бы ослепнуть?
С чего же начать? – думал Инман. С Малверн-Хилл?[2] С Шарпсберга? С Питерсберга? Любого из этих сражений он предпочел бы никогда не видеть. Хотя, пожалуй, более других ему запомнилась битва при Фредериксберге. Удобно устроившись под дубом и прислонившись к нему спиной, он стал разламывать влажные ореховые скорлупки, выковыривать большим пальцем ядрышки и отправлять их в рот, одновременно рассказывая слепому о том сражении. Он начал с того момента, когда утренний туман, неожиданно поднявшись, сделал видимым склон холма и огромное вражеское войско, поднимавшееся по этому склону к находившейся наверху каменной стене, за которой проходила размокшая от дождей дорога. Полк Инмана тут же получил приказ выйти на помощь тем, кто уже находился за стеной, и они моментально заняли боевые позиции у большого белого особняка, выстроенного на вершине холма Мэрис-Хейтс. Генералы Ли, Лонгстрит и украшенный пышным плюмажем Стюарт[3] стояли на лужайке перед входом в дом, по очереди рассматривали в подзорную трубу противоположный берег реки и озабоченно переговаривались. Лонгстрит накинул на плечи серую шерстяную шаль и по сравнению с двумя другими генералами выглядел как крепкий скотопромышленник, торгующий свиньями. Но, насколько уже успел понять Инман, Ли явно предпочитал, чтобы в любом сражении его тылы прикрывал именно Лонгстрит. Лонгстрит хоть и выглядел туповатым, но мозги у него были устроены так, словно он постоянно высматривает для своих людей некий удобный плацдарм, откуда – разумеется, пригнувшись и соблюдая хотя бы элементарные правила безопасности, – можно было бы непрерывно вести стрельбу, убивая вражеских солдат. И в тот день в Фредериксберге бой тоже шел практически без перерывов, хотя Ли и не слишком доверял подобной тактике, а Лонгстрит, напротив, ее приветствовал.
После того как полк Инмана, закончив перестроение, перевалил через вершину холма, на него обрушился бешеный огонь федералов. Один раз, правда, они остановились и попытались дать отпор, но потом были вынуждены стремительно отступить за каменную стену к размокшей от дождей дороге. Во время отступления случайная пуля слегка, точно кошка, царапнула запястье Инмана, не причинив, впрочем, особого вреда и лишь содрав небольшую полоску кожи.
Когда они выбрались на дорогу, Инман понял, что в целом позиция у них неплохая. Те южане, что еще до их прихода успели там закрепиться, вырыли вдоль прочной стены на вершине холма глубокие окопы, в которых вполне можно даже выпрямиться во весь рост и чувствовать себя при этом в относительной безопасности. А федералам приходилось наступать вверх по склону холма, преодолевая акры открытого пространства. Кое-кто из конфедератов, укрывшихся за стеной, даже настолько осмелел, что влез на нее и заорал: «Эй, вы совершаете большую ошибку! Слышите? Ужасную ошибку!» Вокруг смельчака тут же засвистели пули, и он был вынужден поскорее спрыгнуть обратно в окоп и там, за стеной, от избытка чувств сплясал джигу.