Чарли Ви – Вернуть семью любой ценой (страница 32)

Он помолчал, глядя на закат, и его следующая фраза прозвучала так тихо, что я почти не расслышала: — Я знаю, что ты ждёшь, пока я поправлюсь, чтобы уехать.

Я вздрогнула. Так, вот о чём он думал. Я не ответила, и он продолжил: — Могу попросить тебя задержаться до лета ещё? Со мной.

— Почему именно до лета? — спросила я.

— Хочу с Машей в деревню съездить. У меня там дом небольшой, у озера. Хочу показать ей лес, ромашки, как солнце встаёт над водой… Хочу запомнить её… и тебя… вот так. Счастливыми. Не в больнице. Просто… побыть вместе. Пока есть время.

«Пока есть время». Он просил не вечности, не обещаний. Он просил отсрочки. Несколько месяцев из будущего, которого, как он думал, у нас с ним не будет. И в этой просьбе не было требования, не было привычного давления. Была просьба и неподдельная грусть. Он смирился.

Задержаться до лета? Я уже приняла решение остаться навсегда. Просто ещё не нашла слов, чтобы сказать это. И не тороплюсь это делать. Я присматриваюсь, мне хочется верить, что изменения не исчезнут с его выздоровлением.

— Хорошо, — тихо сказала я, глядя прямо в его глаза. — Задержимся. До лета.

Он замер, будто не веря. Его лицо даже будто светлее стало. — Спасибо, — прошептал он.

И медленно, давая мне время отстраниться, наклонился. Он ждал моего согласия. Я его дала. Не отвернулась. Я подняла лицо и закрыла глаза.

Его поцелуй был осторожным, тёплым, нежным. Он не торопился, не требовал, просто касался моих губ, как будто заново узнавая их. А я отвечала. Сначала несмело, потом увереннее, обвивая руками его шею, забывая об осторожности, о прошлом, обо всех «но» и «почему».

Он прижал меня к себе, пряча лицо в моих волосах. — Спасибо, родная. Ты… ты намного мудрее меня. И лучше. Я не заслужил тебя.

Мы стояли так, обнявшись у окна, пока последняя полоска света не угасла за горизонтом.

Лето было ещё далеко. Но мы договорились дождаться его вместе. А там… там видно будет. Главное — мы были вместе. Что из этого получится? Я не знаю, но верю, что ещё один шанс мы заслужили.

Эпилог

Я сижу на клетчатом пледе расстеленом на поляне, которая усыпана ромашками. В пальцах кручу травинку. Солнце заливает спину теплом, а подол лёгкого льняного платья колышется от ветерка, который пахнет медуницей. Вглядываюсь в горизонт, где голубое небо сливается с зеленью. Миллионы маленьких солнц с жёлтыми сердцевинами, качающихся в такт невидимому дыханию. А за ними, как страж из тёмно-изумрудного бархата, стоит лес, в глубине которого мы с Максимом нашли когда-то ключ от родника, а Маша в семь лет «потерялась» на пять минут, чтобы потом с торжеством вывести нас к гнезду с птенцами.

Рядом на спине лежит Максим с закрытыми глазами, закинув руку под голову, в уголке рта былинка пырея, которую он то покусывает, то поворачивает губами. Его лицо жёсткими, высеченными скулами, с сеточкой новых морщинок у глаз расслаблено. Его широкая ладонь лежит у меня на бедре. Большой палец лениво гладит меня. Он всегда так делает, словно напоминая мне: «Я здесь». Этот простой жест, повторяемый тысячи раз за эти годы, говорит мне о любви и безопасности больше, чем любые самые пафосные клятвы.

Я отрываю взгляд от его профиля и всматриваюсь в даль, выискивая две точки. Нахожу их. Чёрная и белая. Вот они увеличиваются, превращаясь в фигурки. Маша бежит впереди, её длинные, почти до поясницы, чёрные волосы, заплетённые в толстую косу, подпрыгивают вместе с ней. На ней просторная белая рубашка отца, намотанная на поясе узлом, и короткие джинсовые шорты. Ей пятнадцать. В её осанке, в размахе рук, в движениях уже нет детской угловатости — уже угадывается девичья грация. Кожа у неё белая, словно фарфоровая, доставшаяся неизвестно от кого из прабабушек, и из-за этого контраста с тёмными волосами и бровями её в школе прозвали Белоснежкой. Прозвище, которое она сначала ненавидела, а теперь носит с царственным достоинством.

За ней, отставая на полкорпуса и отчаянно махая руками, пытается угнаться Илья. Наш сын. Ему десять, и он живое доказательство того, как причудливо может смешаться кровь. От Максима ему достался упрямый, «деловой» подбородок и манера смотреть прямо, не отводя глаз, когда он уверен в своей правоте. От меня — цвет волос, мягкий пшеничный оттенок, который выгорает на солнце до льняной белизны, и мои серые, чуть раскосые глаза, которые сейчас сощурены от смеха. Он весь в движении и, кажется, что энергия бьёт из него ключом.

Их голоса, перекрывая друг друга, долетают до нас обрывками, вплетаясь в шелест травы и жужжание шмелей: — …а я говорила, что там быстрее! — Нечестно, ты старше! Мама, она срезала через канаву! — Я не срезала, я выбрала оптимальный маршрут, ты просто черепаха!

Их смех доносится до нас с Максимом. Я чувствую, как уголки моих губ сами собой ползут вверх. Это чувство — гордости, нежности, лёгкой грусти от быстротечности времени знакомо до боли.

Оно посещает меня всё чаще. Кажется, ещё вчера Маша была маленьким карапузом в панамке, который, раскинув ручонки, заслонял лежащего в больнице отца от непрошеной гостьи с криком «Ухади, тётя! Ты похая!».

Её детская правота тогда поставила жирную точку в целой эпохе нашей жизни. А теперь она почти взрослая девушка.

Максим обожает её. Это обожание — сложное, трепетное, иногда мучительное. Он, человек, привыкший контролировать всё и вся в своей вселенной, никак не может смириться, что его вселенная выросла и требует самостоятельности. Его гордость за её успехи, за её красоту и ум борется со страхом отпустить её в мир.

Я вижу это по тому, как он каждый раз замирает, провожая её взглядом, когда она уходит гулять с друзьями. По тому, как его челюсть напрягается, когда она надевает короткое платье. По ссорам, которые гремят порой в нашем доме — две сильные, упрямые личности, сталкивающиеся лоб в лоб. И я, зная их обоих, чаще всего выступаю буфером, переводчиком между языком отцовской тревоги и языком жажды свободы дочери.

Илья, запыхавшийся, с сияющими глазами, первым достигает нашего островка. Он не бросается в объятия, как было раньше, а останавливается, чуть смущённо поправляя взъерошенные волосы, и плюхается на покрывало рядом со мной. Потом, будто не выдержав, наклоняется и прижимается горячей, вспотевшей щекой к моему плечу. Это уже компромисс десятилетнего мужчины, который знает, что мамины объятия — лучшая награда, но уже стесняется проявлять нежности. Он же мужчина, а не маменькин сынок, так он объясняет.

Я обнимаю его, вдыхая запах солнца, травы и детства, которое ускользает сквозь пальцы и, который так хочется запомнить, запечатлеть в своей памяти. Мне тоже приходится учиться этой новой дистанции. Учиться и позволять ему набивать свои шишки. Быть опорой, но не костылём. Это больно и радостно одновременно.

Я старалась все эти тринадцать лет. Каждый день. Наполнить их детство не вещами, а присутствием. Не подарками, а вниманием. Быть той матерью, которой у меня не было: не строгой надзирательницей, а безопасной гаванью. Обнимать не за оценки, а просто так. Учила их доброте и справедливости. Видеть красоту в ромашке на обочине и смелость — в защите слабого.

Судя по Маше, с её балетной дисциплиной и острым чувством справедливости, и по Илье, с его упорством в художественной школе и сосредоточенностью в тхэквондо, семена дали всходы. Они уже показывают силу характера и умение противостоят насмешкам и попыткам некоторых ребят поиздеваться над ними. Хорошо, что есть и хорошие ребята, с которыми они дружат и поддерживают друг друга.

— Ну и как водичка? — спрашивает Максим, прищуривая один глаз. Его голос звучит лениво-довольным.

— Тёплая-тёплая! — выдыхает Маша, останавливаясь и закидывая тяжёлую косу за плечо. На её переносице блестят капельки пота. — Пап, ну ты же сам говорил, что в такую жару — только в воде спасение. Мы там будем по колено максимум! Мелько же, ты сам проверял вчера!

Максим медленно приоткрывает второй глаз, изучающе скользит взглядом по её возбуждённому лицу. В его взгляде — целая гамма: любовь, восхищение, знание всех её уловок и вечная отцовская тревога. — Разрешу, если… — начинает он своим «деловым» тоном.

— …буду осторожной и не буду нырять с разбегу, даже если очень захочется, и не заплыву дальше старой коряги, и буду следить за Ильёй, — выпаливает Маша одним духом, закатывая глаза, но в уголках её губ играет понимающая улыбка. Она знает этот ритуал наизусть. — Знаю я, пап. Обещаю что буду осторожной.

Максим смотрит на неё ещё секунду. — Ну, если обещаешь… тогда разрешаю, — он сдаётся. Его взгляд переходит на сына, который притих, стараясь выглядеть образцом благоразумия. — И тебя это тоже касается, Илья. На глубину не уходить. Коряга — красная линия.

Илья фыркает, но без злобы: — Пап, ты же сам знаешь, что я дальше коряги и не хожу. И нырять не люблю. Это Маша всё время прыгает с неё как с вышки…

— Вот что за привычка на сестру всё валить! — возмущается Маша, упирая руки в боки. — Я демонстрирую элементы синхронного плавания у берега! В крайнем случае — обследую дно на предмет артефактов!

— Я тебе предупредил, никаких прыжков с коряги и никаких поисков артефактов на дне, — парирует Максим строго. — Штраф за нарушение — мытьё посуды за всех на неделю вперёд.