Чарли Ви – Бывшие. Папина копия (страница 10)
Я открыла глаза. Артём стоял всё так же, но напряжение в его плечах немного спало.
Алёнка, почувствовав, что гроза миновала, уткнулась носом мне в плечо и прошептала: — Мама, а можно он с нами побудет? А то бабуля опять будет ворчать.
«Бабуля». Мысль о матери снова заставила меня сжаться внутри. Она звонила мне полночи, рыдая в трубку, называя Артёма маньяком, угрожая полицией. А теперь дочь просит, чтобы он остался.
Я медленно выдохнула, провела пальцами по мягким волосам дочери. — Ты... — мой голос всё ещё звучал хрипло. — Зачем ты забрал её?
— Мы съездили в больницу. Я заказал тест ДНК.
— Тест? — повторила шёпотом.
Ну вот и пришёл конец всему спектаклю и всей моей лжи. Теперь он узнает. И в какой-то степени я даже была этому рада.
Он кивнул, коротко и чётко. — Сделал. В частной клинике. Результат через три дня.
Три дня. Всего три дня, и он узнает правду, которую я скрывала пять лет.
— Мама там... в церкви... ей действительно плохо? — тихо спросила я, глядя в сторону окна.
Артём усмехнулся, но беззлобно. — Твоя мать? С ней всё в порядке. Она могла бы и медведя загнать на дерево. Просто... — он запнулся, подбирая слова. — Просто там не место для ребёнка после такого шока. Чужие стены, чужие люди. Ей нужен покой. И свои игрушки.
У меня сжалось сердце. Я вспомнила её плюшевого мишку, который, наверное, сгорел. Весь её маленький и привычный мир сгорел.
— Я не хотел пугать её, — его голос прозвучал тише. — И тебя тоже. Просто... я не мог оставить её там. Не мог.
Я посмотрела на Алёнку. Она прижалась к моему плечу, уставшая от переживаний. Её дыхание было ровным и спокойным. Рядом со мной. В безопасности.
— Спасибо, — прошептала я. Глаза снова наполнились слезами, но теперь это были слёзы не ярости, а странного, болезненного облегчения. — Спасибо, что спас её. И меня.
Артём молча кивнул. В его глазах что-то дрогнуло — та самая старая боль, знакомая и моя собственная.
В дверь постучали. Вошла медсестра, та самая, суровая. — Пять минут вышли. Посетителям пора. Больной нужен покой.
Артём снова стал собранным и немного отстранённым. — Ладно. Я... я приду завтра. А Алёну, если разрешишь, я бы хотел забрать к себе. Чтобы она жила в нормальных условиях, пока ты в больнице.
— Хорошо, — сказала я. Просто потому, что не могла сказать иначе. Я всё ещё чувствовала вину перед дочерью за то, что лишила её отца.
Представила себе, какой скандал предстоит выдержать, когда мама узнает о моём решении. Невольно вздрогнула. Артём подошёл, позвал Алёну. Она расцеловала меня в щёки и бесстрашно пошла к нему на руки.
Она доверяла ему. И для меня это было так странно и удивительно. Алёна боялась чужих мужчин. Панически боялась. Удивительно, что она вообще во время пожара к незнакомцу на руки пошла, а не забилась под кровать. Это была основная причина, почему я до сих пор была одна. Она не принимала ни одного мужчину, кто ухаживал за мной. А к Артему пошла, будто интуитивно чувствовала, что он её отец.
Дверь за ними захлопнулась. Я с сожалением выдохнула. Как же мне хотелось сейчас сбежать из больницы, быть рядом с дочерью, идти вместе с ними. Но врач сегодня сказал, что мне здесь лежать как минимум ещё десять дней.
Глава 14
Дверь больницы захлопнулась за мной, отсекая стерильный больничный мир. Я остановился на ступеньках, подставив лицо холодному утреннему воздуху, и сделал глубокий вдох. И почувствовал нечто, чего не было со мной очень давно. Лёгкость. Ощущение, будто с плеч свалилась бетонная плита, которую я таскал последние дни.
Вероника не сказала «да». Она не бросилась мне на шею с признаниями. Но она не стала отрицать. Она разрешила забрать Алёнку. Своим молчаливым согласием она подтвердила то, во что я уже поверил всем нутром. Эта хрупкая, испуганная девочка на моих руках — моя кровь. Моя дочь.
Я посмотрел на Алёнку. Она уютно устроилась у меня на руках, играя с молнией на моей куртке.
— Ну что, командир, — сказал я бодро. — Поехали домой? Будем обустраивать тебе штаб?
Она кивнула, прижалась щёчкой к моей груди.
— А можно мне комнату с обоями в звёздочках?
— Можно всё, — ответил я. В этот момент я был готов подарить ей целое небо, усыпанное звёздами. — Сначала заедем в магазин. Купим тебе всё, что нужно. Одежду, игрушки, эти... звёздочки.
Дорога до магазина была не поездкой, а настоящим путешествием. Я вёл машину одной рукой, а другой держал её маленькую ладонь, и на душе было так светло и спокойно, будто я не по разбитой городской дороге ехал, а плыл по безмятежному озеру.
В детском отделе я чувствовал себя слоном в посудной лавке, но Алёнка стала моим гидом. Она серьёзно рассматривала платья, трогала ткани, выбрала себе пижаму с единорогами. Я лишь кивал и складывал всё в корзину, не глядя на ценники. Глядя в её большие синие глаза, я таял и не мог сказать нет. Впервые в жизни деньги не имели значения. Имела значение только она — эта маленькая девочка, сующая мне в руки розового плюшевого пони. Поэтому к кассе мы подъехали с двумя тележками.
— А это папе, — заявила она, протягивая мне игрушечную пожарную машину.
Меня будто током ударило. «Папе». Не «тебе», а «папе». Она сказала это так естественно, будто всегда это знала.
— Спасибо, — я осторожно взял машинку. — Будем вместе тушить пожары.
На кассе женщина-кассир умильно улыбнулась. — Дочка? Очень на вас похожа.
Я посмотрел на наше отражение в тёмном стекле витрины. И правда. Хоть волосы у неё были светлые, но что-то в её лице было похоже, то ли упрямый подбородок, то ли брови так же хмурила. Как я раньше не видел этого?
— Да, — ответил я, и это короткое слово наполнило меня гордостью. — Моя дочь.
А потом мы поехали ко мне. Моя некогда аскетичная холостяцкая берлога с минимумом мебели и голыми стенами вдруг показалась до жути безликой и безжизненной. Но мы с Алёнкой тут же принялись это исправлять. На диване важно устроился розовый плюшевый пони, на кухонном столе красовалась новая ярко-жёлтая чашка, а воздух медленно пропитывался сладковатым ароматом детских духов — Алёнка щедро попшикала ими и на себя, и на пони, и на новых кукол.
Под кукольное царство я отвёл целый угол в бывшей гостевой спальне. Теперь это была её комната. В голове тут же начал складываться план: кровать-замок с горкой, письменный стол у окна, стеллажи для книг и, конечно, огромный сундук для игрушек.
В этот момент маленькая ручка потянула меня за край футболки, заставляя оторваться от планов. — Папа, а можно помыться?
Не знаю, когда моё сердце перестанет заходиться странной смесью восторга и лёгкой паники от этого слова — «папа». В такие мгновения я буквально таю, превращаясь в подобие розовой лужицы, готовой на любые подвиги ради этой малышки.
— Конечно, можно, — ответил мягко. — Ты сама справишься? Или помочь?
Алёнка гордо подняла подбородок, и в её глазах вспыхнула искра самостоятельности. — Конечно, сама! Я же уже большая!
Я набрал ванну тёплой воды, добавив пены с запахом клубники. Стоя за дверью и прислушиваясь к довольному похлюпыванию и нестройному напеванию из-за неё, и ловил себя на мысли, что улыбаюсь как полный идиот.
Когда Алёнка позвала меня, я закутал её в огромное банное полотенце. Её мокрые светлые пряди прилипли к щекам, а глаза сияли от удовольствия. Этот простой, бытовой момент казался мне самым большим чудом в жизни.
— Ну что, готова к расчёсыванию, принцесса? — спросил я, беря в руки детскую расчёску с широкими зубьями.
Она кивнула и уселась на табуретку передо мной, выпрямив спину с комичной важностью. Я начал осторожно распутывать влажные пряди, боясь сделать ей хоть малейшую боль. Под подушечками пальцев я чувствовал тёплую, живую кожу головы. Моей дочери.
Счастье, тёплое и густое, как та самая пена в ванне, переполняло меня. Но на его дне, как холодный камень, лежал старый, нерешённый вопрос. Он поднимался из глубины каждый раз, когда я смотрел на её профиль, так похожий на Вероникин, или ловил её взгляд, в котором читалась моя собственная упрямость.
Я помнил наши последние дни перед моим отъездом. Да, были споры. Я был одержим идеей заработать, обеспечить нам будущее. Может, слишком давил? Говорил, что не хочу, чтобы мы жили в съёмной квартире, чтобы наши дети росли в нужде. Может, она восприняла это как неверие в наши силы? Но даже если так... скрыть беременность? Родить и не сказать ни слова?
Алёнка поёжилась.
— Пап, ты сильно тянешь.
— Прости, солнышко, — я смягчил движения, снова погружаясь в свои мысли.
А ведь её мать, Мария Фёдоровна, всегда была против меня. Считала меня неподходящим парнем для своей дочери — простой парень из рабочей семьи, без блестящих перспектив. Могла ли она повлиять? Но чтобы так... солгать о том, что у меня есть другая?
Я отложил расчёску. Волосы Алёнки были почти сухими и лежали ровными шелковистыми волнами.
— Всё, красавица. Иди, надевай пижаму.
Она спрыгнула с табуретки и побежала в свою новую комнату. Я смотрел ей вслед, и в груди снова заныло. Эта маленькая девочка, такой светлый и чистый человечек, оказалась в центре бури взрослых обид, недомолвок. Что же такого случилось тогда, пять лет назад, что заставило Веронику принять это чудовищное решение? Скрыть от меня всё. Украсть у нас обоих эти пять лет. Этот вопрос, как незаживающая рана, саднил где-то глубоко внутри, напоминая, что счастье наше всё ещё висит на волоске прошлого.