Чарли Хьюстон – Мертвее не бывает (страница 20)

— Ну да. Вот это я и имела в виду, когда сказала «приготовить».

— Какой же я глупый!

Раздается звонок, она хватает трубку. Несколько секунд она с кем-то разговаривает, затем подносит телефон ко мне.

— Это тебя. Лепроси.

— Да.

— Питт?

— Я слушаю. Что у тебя?

— Я кое-что откопал.

— Говори же!

— Только при встрече.

— Ты с той девчонкой?

— Нет. Только я. Встреться со мной.

— Где?

— Этот парк на авеню Би.

— Который еще с башней?

— Ага.

— Не играй со мной, Леп. Ты все уладил?

— Просто встреться со мной. Сейчас же!

Он повесил трубку. Я возвращаю телефон Иви.

— Это Лепроси?

— Да. Мне надо идти.

Я поднимаюсь и вдруг осознаю, что с собой у меня ничего нет. Даже ножа.

— У тебя ведь есть эта бита?

— Конечно.

Она подлезает за ведро со льдом и вынимает биту марки Фрэнка Томаса. Это поистине внушительная бита. Она протягивает ее мне.

— Что случилось?

— Он не назвал меня идиотом.

Я разворачиваюсь. Она кричит мне вдогонку:

— Я приду сегодня.

Я останавливаюсь и делаю пробный удар.

— Вот это, черт возьми, уж точно.

Как пить дать: парень, что построил здесь эту башню, не в своем уме. Как минимум, он профессионал своего дела. А дело его — быть у всех шилом в заднице. Раньше повсюду в Алфабет-сити были такие небольшие парковые зоны — незастроенные кусочки земли, где люди отдыхали и разбивали свои маленькие цветочно-овощные клумбы. В общем было неплохо. Алфабет-сити тогда представлял собой самую настоящую выгребную яму, здесь водились испанцы, чернокожие, наркоманы, нищие, придурки, гомики, бандиты и местные артисты. Словом, никому из них и дела ни до чего не было. Затем грянул бум недвижимости. И город начал продавать эти незастроенные участки, и их потом асфальтировали и застраивали. Новыми хозяевами становились эти вездесущие яппи. И их стремления находили все больше сочувствия у властей.

Когда появился этот парк, люди быстренько разбили в нем свои цветники с геранью и базиликом, а один парень, скульптор, сажать на своем участке ничего не хотел. Он хотел строить: видимо, по долгу службы. Вскоре его небольшой участок оказывается сплошь завален инструментами, и строительными материалами, повсюду лежат грязь и мусор. Рассерженные садоводы потихоньку приходят в бешенство и мечтают выжить его отсюда. Ему угрожают и запугивают судебными тяжбами. Но вскоре они приходят к более менее разумному компромиссу: они договариваются, что каждый волен делать на своем участке все, что ему вздумается, до тех пор, пока не нарушает границы других участков. Соглашение заключено, руки пожаты, и вскоре на участке этого хренова психопата возникает башня.

Ее высота примерно в шесть этажей, сделана она преимущественно из дерева и походит на изрядно потрепанный скелет худосочной пирамиды. А украшает эту башню, высовываясь из каждой трещины, повиснув на каждом гвозде, приклеившись к каждому свободному куску дерева, всякий хлам. Здесь и старые дорожные знаки, сиденья от толчков, гигантская модель воздушного аэробуса, игрушки всевозможных размеров и форм, кухонная раковина, несколько портретов, флаги и по крайней мере одно чучело жирафа. Вот он сидит на башне, угрожающе нависая над всем парком. Фактически он превратился в местную достопримечательность. И все продумано так, чтобы ни один висящий предмет ни дюймом не выходил за границы крохотного участка. Остается только восхищаться этим полоумным.

Будь я на его месте, я бы получше его укрепил, а то вдруг собака Лепроси в самом деле придет по мою душу, так уж было бы где спрятаться.

Всего за несколько минут я добрался до парка. Лепроси нет. Я немного побродил вокруг забора, понюхал воздух и, наконец, перелез через ограду. Здесь темно, и воздух постепенно наполняется душными запахами самого разгара лета: теплый запах кирпичей и сладковатые цветочные ароматы, запахи фруктов, дерьма. Так или иначе, все они играют злую шутку с моим обонянием, и я, принюхавшись повнимательнее, вдруг слышу, как кто-то слабо поскуливает. Я осторожно огибаю небольшой рассадник с кукурузой и прячусь в тени поскрипывающей башни. У стены одного из домов, расположенных неподалеку от парка, вижу собаку, сопящую и поскуливающую над чем-то. Я выхожу из-за кукурузы.

— Хрящик! Мальчик, что у тебя там?

При звуке моего голоса он принимается вращать своей мощной головой.

— Ну же, Хрящ.

Озлобленное ворчание уже поднимается из глубин его горла.

— Ну же. Давай сегодня без скандалов. Ну же, парень? Где твой хозяин? Где Лепроси?

Чего это я с собакой разговариваю? Какого хрена она скажет?

Хотя… услышав имя Лепроси, пес вновь принимается скулить и обращается к тому, чем он был занят, когда я его нашел. Черт! Кажется, плохи наши дела.

— Что у тебя там, мальчик?

Я подхожу ближе, чтобы взглянуть. Хрящ медленно разворачивается. Он уже не рычит и не лает, а просто надвигается прямо на меня. У меня в руках бита, и я держу ее крепко. И тут его разверзшаяся пасть, обнаружившая ровные ряды белых клыков, вгрызается в дерево биты. Я явно слышу хруст. Боже, на ее месте могло оказаться мое горло. Под тяжестью этой псины я плашмя опрокидываюсь на спину. Он на мне: пытается вырвать биту из моих рук, отчаянно вращая головой из стороны в сторону, тогда как его задние лапы когтями врезаются мне в живот. Огромным усилием мне удается отпихнуть его от себя, и он взмывает в воздух с куском биты в пасти. Еще немного, и он сожрал бы мое единственное оружие. В полете он на мгновение теряет ориентацию. Я все еще лежу на спине. Теперь он ходит вокруг меня, стараясь вцепиться мне прямиком в шею. Но для начала он вновь вгрызается в биту и пытается ее вырвать из моих рук. Наверное, еще немного, и ему это все-таки удастся, поэтому я, изогнувшись влево, изо всех сил швыряю биту и пса, мертвой хваткой вцепившегося в нее, вправо. Он приземляется и несколько футов скользит по грязи. Я стремительно перекувыркнувшись, вскакиваю на ноги и вскарабкиваюсь на башню. Хрящ за мной. Он ухватился зубами за мою штанину, но мне удалось спихнуть его: я совсем не собирался повторять судьбу Ахиллеса.

И вот я сижу на этой башне, а пес страдает там, внизу, тщетно пытаясь добраться до меня. Все отходит назад, чтобы побольше разогнаться и допрыгнуть до вершины. Да только где ему! И странно, он даже не лает и не издает ни единого звука.

Я бы не назвал себя любителем животных. Собаки, кошки, дикие животные — без разницы, мне до них всех нет никакого дела. Только я ставлю этих животных выше любого человека. Они — сама естественность. Едят, когда голодны, спят, когда устают, имеют друг друга, когда хотят, бросаются в бой ради своих друзей и убивают врагов. Поэтому навредить этому псу я не хочу. А то мог бы первым делом ударить со всего маху его по башке, и все. Однако, убраться отсюда целым и невредимым будет весьма и весьма непросто. Я вынимаю сигарету и подкуриваю ее.

Хрящ обо мне совсем не забыл, однако вместо того, чтобы разбегаться и безмолвно подпрыгивать, он принимается за то, от чего я его отвлек. Я отбрасываю сигаретный окурок и спрыгиваю на прочный на вид кусок древесины. Хрящ оборачивается на меня. Свет уличного фонаря преломляется у него в глазах и превращает их в два ярко-красных уголька. Какой взгляд! Он отворачивается и идет к стене. Не медля ни секунды, я спрыгиваю прямо на него и приземляюсь ему на спину, всячески стараясь прижать его к земле. Он извивается, корчится, выгибается и мотает башкой в разные стороны. Его челюсть щелкает в миллиметре от моего лица: он промахивается, но впивается зубами мне в плечо. Глубже и глубже. Моя рука сдавливает ему горло. Пару раз он дергает головой, разрывая мою плоть. Я еще сильнее сдавливаю ему глотку. Его начинает трясти, и он, наконец, разжимает пасть, выпуская мое плечо и судорожно пытается вздохнуть. Однако я ему не даю. Еще немного, и он отключится, но, когда я поднимаюсь, он все еще жив. И я тоже. Неплохая сделка, не правда ли?

Синяки стремительно покрывают плечо вокруг укуса, но кровь уже успела свернуться. Я поднимаю биту и направляюсь к стене дома взглянуть, чем Хрящ так заинтересовался. Это старая футболка в серовато-зеленых тонах. Только сейчас она сплошь покрыта бурыми разводами. Я хорошенько принюхиваюсь, однако не надо иметь большого ума, чтобы догадаться, кому она принадлежит. Ее владелец — Лепроси.

В самом дальнем, темном углу парка я замечаю вход в подвал. Дверь открыта. Я выпускаю из рук футболку Лепроси. Последние несколько дней просто прошли для меня под знаком экскурсий по незнакомым подвалам, так что ничего, еще один не помешает. Я покрепче сжимаю биту в руках и спускаюсь по лестнице.

Меня атакует характерный запах нефти, смешанной с грязью, что обитает во всех подвалах города. Весь подвал усеян полусгнившим тряпьем, насквозь промокшими газетами и кровью. Огромными, многочисленными лужами крови. Все в подвале буквально пропахло Лепроси. Я иду по следам крови.

Арендуемые помещения здесь, в Ист-Виллидж, уже сносились и перестраивались столько раз, что лабиринты подвалов давно утратили свой первоначальный вид. Данный подвал, ко всему прочему, выходит далеко за пределы соответствующего ему здания наверху, незаметно переходя в подвалы соседних строений. Причина этому, скорее всего, в следующем: однажды, в какой-то момент у всего этого комплекса зданий появился единый хозяин, которому вздумалось соединить принадлежащие ему подвалы в единый несуразный лабиринт. А в нем могли скрываться какие-нибудь незаконные разработки, производство наркотиков или бар с контрабандной партией алкоголя. Да все что угодно. Похоже, я здесь уже заблудился. Однако запах крови Лепроси становится все сильнее и сильнее.