Чарли Хольмберг – Наследник своенравной магии (страница 53)

– Это что? – спросил первый. – Дайте-ка мне. Кажется, будто он активирован.

– Снова шпионские штучки, – проворчал второй.

Последовало несколько похлопываний и звуки трения, и камень затих.

Оуэйн опустился на все четыре лапы. Батист подобрал камень, его большой палец завис над руной на нем, но он ее не нажал.

– Этот соединен с камнем мисс Ларкин, – объяснил он с чуть более мягким акцентом, как будто думал, что Оуэйн не поймет его, если он не надавит на американский выговор. – Он у кого-то другого. Я думаю… – Батист выдохнул через нос, – ее тоже арестовали.

Оуэйн залаял. Он завертелся по комнате, не зная, что с собой делать. Не зная, что думать.

– Они наверняка в тюрьме со специальной… défense[14] от магии. В Бостоне или рядом, – он положил камень обратно.

Хвост Оуэйна нервно стучал по полу. Он снова залаял. Петля! Если их повесят, они никогда больше не вернутся домой. А тогда какой смысл? Какой смысл жить, и учиться писать, и творить магию, если он просто снова останется один?

Батист потер густую щетину на подбородке.

Оуэйн бросился в коридор, вниз по лестнице и к задней двери, все еще приоткрытой для него. Он открыл ее лапой и выбежал на холод, огибая дом и выровненный двор, спеша по тропинке к лодке. Он слышал, как Батист окликнул его. Он бежал, пока не добрался до берега.

Лодка Мерритта все еще была там – дозорные увезли его на своей. Оуэйн нервно скакал возле нее, глядя на набегающие волны, на материк вдалеке. Его сердце бухало, и переворачивалось, и колотилось. Холод покусывал подушечки лап.

Приблизился Батист. Оуэйн гавкнул ему. «Мы должны помочь!» Он провел лапой по земле, оставляя косую «П». Затем «О»…

– Я тоже хочу помочь, – сказал Батист, и сердце Оуэйна снова сделало кувырок. Повар приблизился к лодке, затем остановился. – Мы можем добраться дотуда на ней, но не сможем привезти их назад. Она недостаточно большая.

Скулеж когтями вцепился в горло Оуэйна. Он повернулся к Батисту, ожидая решения.

Но его не было.

Оуэйн побежал вдоль берега, как будто так мог отыскать еще одну лодку. Не отыскал. Скулеж превратился в вой, вспугнувший спящего кроншнепа. Оуэйн метнулся обратно к Батисту.

Повар вздохнул.

– Я мог бы попробовать огонь, предупредить тех, кто рядом, дымом. Попросить помощи, – он обернулся, взглянул на ближайшие деревья. – Затем… как же это слово? Confisquer[15] их лодку.

Оуэйн посмотрел через залив. Вспомнил, как стоял под странным фиолетовым снегом с Мерриттом и своим плакатом с буквами. Он все еще помнил, как это пишется. С-Е-М-Ь-Я.

Если Оуэйн хотел, чтобы они были в безопасности, ему придется покинуть безопасное место. Он мог бы это сделать. Он знал, что мог бы. Но там было страшно. Люди там причиняли ему боль.

Но Сайлас Хогвуд ведь умер, так? А Батист его защитит.

Повернувшись к повару, Оуэйн гавкнул. Но повар не мог его понять, а буквы лежали в доме. Повернувшись кругом, Оуэйн осмотрелся. Он не мог зачаровать лодку Мерритта – он мог ненароком разрушить на ней заклятье. Он заметил кусок коры, свисающий с молодой березы.

Поспешив к нему, Оуэйн попытался как следует зацепить его ртом, чтобы оторвать, но все время ударялся своим чувствительным носом. Угол был какой-то странный. И все же он пытался, пока рука Батиста не коснулась его шеи. Он отошел, и Батист занял его место, схватил кору и оторвал ее. Она была с его безымянный палец в длину и три раза столько же в ширину.

– Ты хочешь это? – спросил он.

Оуэйн взял кору в рот и потрусил обратно к тропе, где уронил ее на землю. Приготовившись, он сосредоточился на ней и подумал: «Большая».

Кора содрогнулась, когда ее охватили чары изменения, расширяя и удлиняя ее. Оуэйн мог изменить размер и цвет чего угодно, до некоторой степени, и он направил первую способность на кору, пусть даже и чувствовал, как от побочных эффектов захрустел позвоночник. И все равно он был сосредоточен на коре, выращивая ее до размеров дыни, тележки, лодки. Края были загнуты как надо. Закончив, он тяжело задышал и стоял неподвижно, ожидая и молясь, что его ноги выпрямятся. Иногда это происходило быстро, иногда медленно, в зависимости от того, что он делал.

– Ух ты, – Батист прикоснулся к огромному куску коры. – Немного стянуть и смазать жиром… может поплыть. Мы могли бы привязать ее к лодке.

Оуэйн помотал головой так сильно, как только позволяла его искривившаяся шея. Он мог заставлять вещи двигаться. Он мог оживлять вещи. Только… в процессе он мог оказаться в замешательстве. Он мог напугаться.

Батист присел рядом с ним на корточки, гладя его выгнутую спину. Оуэйн заскулил – не потому, что прикосновение причиняло боль, а потому что он боялся. Так боялся.

– Мне нужно будет найти тюрьму, где их держат, – пробормотал Батист. – Но я это сделаю.

Повар оставался с ним, пока его скелет не собрал себя заново.

Затем они оба вернулись в дом, чтобы принести все остальное, что понадобится им для поездки.

Хюльда не могла придумать худшего способа провести воскресенье, чем в тюрьме.

В первую ночь в этом ужасном месте все стало реальным. Ей выдали тонкое одеяло, щеголявшее дырами. Хоть на нем и было несколько пятен, оно все же казалось не так давно стиранным. Очевидно, для заключенных чувства приличия не существовало, потому что ей приходилось фактически жить в одной комнате с двумя мужчинами. В камеру не принесли ни кушетки, ни подушки – были лишь эта длинная каменная скамья и пол. Учитывая, что ее вина в чем-либо еще не доказана, это казалось чрезмерным. И ей пришлось спать в корсете! Не то чтобы она стала бы переодеваться в ночную рубашку, если бы ей ее дали. Приватность – это только для свободных. Единственные моменты, когда она получала хоть йоту уединения, – это один раз утром и один вечером, когда ее вытаскивали из камеры и вели в туалет, но это все равно делалось при усиленной охране, а между ней и ими была лишь тонкая деревянная дверь. Это было унизительно.

Если бы не Мерритт, она бы сдалась уже в субботу. Лишенная сна, замерзшая, неуверенная в собственном будущем. Она не знала, чего ожидала, – что кто-то войдет и скажет, что это все было недоразумением, и отпустит ее, или, может, она проснется от этого кошмара и поймет, что все это было лишь дурным сном. Но холодное утро с холодным скудным завтраком ввинтило всю серьезность ситуации прямо ей в кости. Мерритт старался относиться к этому проще, и, по крайней мере, разговоры с ним помогали ей сосредоточиться на других вещах – насколько вообще можно переключить мысли на что-то другое, когда ты со всех сторон окружен клеткой для людей. Хюльда не могла понять, правда ли Мерритт был так расслаблен в этой ситуации или просто очень хорошо маскировал собственное волнение. Она опасалась, что верно последнее, но, опять же, его маска странным образом утешала.

Она даже не могла радоваться мысли, что он более или менее сделал ей предложение. Не сейчас, не здесь. Не так.

Их сокамерника увели в субботу днем и назад не вернули. Когда Мерритт спросил одного из охранников, что с ним случилось, тот пожал плечами. Когда Мерритт спросил, что случится с ними, тот снова пожал плечами.

На вторую ночь Хюльда спала не намного лучше. Воскресным утром другой охранник объявил, что их суд назначен на понедельник, седьмое декабря, – через пятнадцать дней. Пятнадцать дней в этом холодном ужасном месте.

Перед тем, как принесли обед, Хюльда притулилась в дальнем углу камеры, где холодная скамья встречалась с холодной стеной, и теребила свои руки. Ее несправедливо арестовали, а она ничего не могла об этом сказать еще целых пятнадцать дней. Пятнадцать дней без солнечного света, без смены одежды или нормальной еды, без контакта с кем-либо… она сойдет с ума. Она регрессирует. И что тогда? Что, если никто не раскусит обман мистера Бэйли и тот выведет из себя и присяжных, и судью? Что, если ее признают виновной? Сколько лет тюрьмы будет у нее впереди? Лет тяжкого труда, без сомнения. Она никогда не найдет другую работу. А как же Мерритт? Его, скорее всего, отправят в какое-то другое место, может, даже сочтут опасным из-за широкого спектра его магии. Они могут получить разные приговоры, разные тюремные сроки. Это ее сломит. Она потеряет работу всей своей жизни, свою любовь и шанс создать семью…

– Хюльда.

Она теребила руки, пока они не покраснели. Мерритт присел перед ней на корточки и взял их в свои ладони, не давая ей причинить себе дальнейшего вреда. Он улыбнулся мягкой кривоватой улыбкой.

– Когда-нибудь это превратится в забавнейший анекдот.

Сжав губы, Хюльда замотала головой. Это никогда не будет комичным, как бы ни закончилось. Однако она даже не могла этого сказать, боясь, что паника задушит ее голос. Если она начнет плакать, она может никогда не перестать.

– Давай сыграем в игру, – предложил Мерритт. – Я что-то задумаю, а ты должна будешь угадать что.

Хюльда сделала глубокий вдох, чтобы собраться.

– Это кажется довольно бессмысленным.

– Ну попробуй.

Она нахмурилась.

– Это шляпка?

– Шляпка? – он рассмеялся. – И это первое, о чем ты подумала?

Смутившись, она вытянула свои руки из его.

– Это может быть буквально что угодно. Так почему не шляпка?

Он встал и сел рядом с ней.

– Ты должна задавать вопросы. Это загадка.

Хюльда была не в настроении играть, но не то чтобы она могла заняться чем-либо другим, разве что мерить камеру шагами, а на это у нее не было сил. Это лучше, чем волноваться, так что она спросила: