Чарли Хольмберг – Дым и Дух (страница 18)
Рон потер щеки. Помахал в воздухе ободранными руками.
– Ладно, проехали. Теперь давай разгребать твои затруднения.
– Мне очень жаль…
– Как скажешь.
Хмуро посмотрев на нее, Рон полез на крышу.
Перепрыгнул на одно здание, второе. Изготовился покорить и третье, но задержался, поджидая Сэндис.
Он обещал помочь ей. Не откладывая.
Он покрутил в руках амаринт. Ничего, он справится.
Так или иначе, но справится.
8
Рон бросил ей яблоко и черствую овсяную лепешку. Щеки Сэндис покрылись стыдливым румянцем: она так много берет и ничего не отдает взамен. Правда, с нее и взять-то сейчас совершенно нечего. Но вот когда она отыщет Талбура, она сполна расплатится с Роном.
В воздухе квартиры – холодном, душном, давящем – витало исходившее от Рона напряжение. Прислонившись к углу рядом с дверью, он рассеянно грыз яблоко, блуждая невидящим взглядом по комнате. Сэндис, пристроившаяся, словно наседка, на краю кровати, не сводила с него беспокойных глаз и в волнении кусала губы. Наконец она не выдержала. Набрала в грудь побольше воздуха и выдохнула:
– О ком…
Рон мрачно уставился на нее.
Сэндис не сдавалась.
– О ком он говорил? Тот человек, у которого… у которого мы побывали…
Если бы на месте Рона очутился Кайзен, тот человек был бы мертв. Чтобы расправиться с ним, Кайзен призвал бы нумена. Возможно, Ирета – его любимое, без промаха разящее орудие.
Воспоминания – не ее, а Ирета – пронеслись перед мысленным взором Сэндис. Обугленные догорающие стены, мертвые тела на земле, Кайзен, превратившийся по неведомой ей причине в карлика и ласково похлопывающий по темно-серой лошадиной морде…
Рон с хрустом откусил яблоко, и Сэндис очнулась.
– О моей маме, – нехотя проговорил он, после того как прожевал, не торопясь, ароматный кусок.
– А что с ней произошло?
Он нетерпеливо мотнул головой, показывая, что разговор окончен.
– Если ты и правда хочешь отыскать этого своего типа, нам следует навести о нем справки. Проверить банки, библиотеки…
– Банки и библиотеки я уже проверила.
– Акты гражданского состояния?..
– Акты гражданского состояния? – встрепенулась Сэндис.
– Ну да. Акты наравне с архивами хранятся в запасниках в Иннеркорде. Они содержат сведения обо всех рожденных в Колинграде. Даже об иммигрантах.
Рон расхохотался, будто выдал отличную шутку. А Сэндис подумала, что вряд ли найдется много желающих эмигрировать в Колинград, раз границы страны на замке и мало кому разрешается выезжать за ее пределы.
В центре города, где располагался Иннеркорд и заседали триумвират и правительство, Сэндис не была никогда, но на башни Иннеркорда пару раз заглядывалась: сумрачными тенями нависали они друг над другом и как на ладони виднелись с любой крыши Дрезберга. Если, конечно, их не заслоняла громадина Деграты. Деграта походила на Лилейную башню, с той только разницей, что ярусы Лилейной башни были поу́же и напоминали слоеный пирог, а каменные стены отливали ржавчиной, размытой водой.
– Хорошо, – кивнула Сэндис. – Тогда…
– Там-то они тебя и сцапают, – оборвал ее Рон, вгрызаясь в яблоко.
– Но ведь они не знают, что я ищу… – вскинулась Сэндис и осеклась на полуслове.
Тогда, вероятно, Кайзен догадался, что она умеет читать? Руки ее сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Господи, как же она ненавидит блуждать в потемках. Разве в них разберешь, что тебе делать дальше!
Рон зашвырнул огрызок яблока в мусорную корзинку и отвлек Сэндис от невеселых мыслей.
– Я обо всем позабочусь, – поскреб он заросший щетиной подбородок. – Но сначала кое-куда наведаюсь. Один.
Сэндис поглядела в окно. «А может, оккультники убрались подобру-поздорову? А может, Рон даже при свете дня отправится в дорогу по крышам?»
– А куда?
Он помедлил с ответом, затем посмотрел ей прямо в глаза.
– В тюрьму. В «Герех». Один. И скоро вернусь.
Не промолвив больше ни слова, он открыл дверь и ринулся в город.
«Герех», тюрьма в западной оконечности Округа Два, находилась в Иннеркорде, прямо за гигантским, окружавшим Округ водяным рвом. Своими невообразимыми размерами она могла бы бросить вызов Деграте, если бы кто-нибудь удосужился разобрать чудовищную тюремную башню по кирпичикам и выложить из них – ряд за рядом – несколько этажей. Пока же та часть «Гереха», что вздымалась над землей, представляла собой единственный, но устрашающе высокий этаж (одни только массивные ворота в вышину достигали двух этажей). Хотя назвать эту исполинскую конструкцию воротами не поворачивался язык: две цилиндрические трубы соединялись между собой гигантской черной, как смоль, дверью. Все окна – и горизонтальные, и вертикальные – были забраны решетками. Лампы горели и ночью и днем, даже в самые ясные часы, когда на чистом голубом небе радостно сияло солнце и нещадно резало лучами пепельную дымовую завесу города. «Наверное, потому, – размышлял Рон, – что внутри там – хоть глаз выколи и Смотрителю требуется постоянный источник света».
Странный цвет стен вызывал в памяти образ заплесневелого сыра. Какой камень пошел на их постройку, Рон не знал, но вскарабкаться по этим гладким, словно галька, камням не представлялось никакой возможности. Везде и всюду мелькали закованные в тяжелые кирасы стражи. Их панцири украшали изображения беспарусных лодок – знаки уважения предкам и триумвирату. «Ну, хоть не лилии, и то хорошо».
Пока Рон шагал к зарешеченному окошку, за которым сидел служитель, спину ему, словно иглы, жгли взгляды стражей. Каждый страж
К сожалению, маму свою он так и не увидит.
Зарывшись поглубже в карманы, Рон правой рукой крутил амаринт, а левой мял и комкал внушительную пачку денег. Почти все, что у него осталось. Надо срочно искать работу. Но перво-наперво разобраться с «Герехом».
Служитель, тучный пожилой господин с набрякшими под глазами мешками, восседал в допотопной будке, глядя на мир через погнутые прутья чугунной решетки. На лице его проступала усталость, но Рона самочувствие служителя не волновало ни капли.
Подойдя к будке, он достал бумаги и, швырнув их на конторку, прихлопнул ладонью.
– Я бы хотел повидаться со Смотрителем.
Служитель, не удостоив Рона и взглядом, смахнул бумаги, страдальчески вздохнул и уткнулся в них носом, видимо, забыв про очки, блестевшие на его лысой макушке. Прочитал первую страницу, перелистнул, принялся за вторую.
– Вы встречаетесь либо со Смотрителем,
– Я в курсе.
Служитель нахмурился, отложил бумаги, выровнял их в стопочку, пошарил под крохотным столиком и извлек на свет божий печать. Макнув печать в синюю чернильницу, он проштамповал низ первой страницы, расписался и дал знак стоявшему неподалеку стражу. Здоровенный детина, бряцая мечом по начищенным до блеска поножам, промаршировал к конторке. Служитель протянул ему документы и промямлил:
– К Смотрителю. Четверть часа. Следующий!
Ничего не ответив, страж дал знак Рону головой и двинулся вперед. Рон проследовал за ним. К конторке подошла женщина и безутешно зарыдала, повергнув Рона в смятение.
«Отправить бы этих трутней на улицы – город охранять, – зло подумал он, – тогда бы с преступностью было покончено раз и навсегда». Стражи –
У всех и каждого по мечу и пистолету. У всех и каждого. Да набей Рон карманы амаринтами, и то полученного бессмертия не хватит, чтобы пройти сквозь их строй и вернуться обратно.
Страж подвел Рона к махонькой двери в конце длинного арочного коридора, битком набитого бдительными солдатами. Солдаты во все глаза пялились на Рона. Стояла жуткая тишина. Никто не говорил, никто не двигался. Никто, казалось, не дышал.
Закованный в броню охранник открыл дверь. Рон протиснулся в нее вслед за своим стражем и уперся во вторую дверь. Когда ее открыли, дорогу им преградила третья. Когда распахнулась третья дверь, Рон почувствовал, что задыхается в этом кошмарном узилище, словно в дымовом кольце.
Невыносимый, непередаваемый запах, никогда не встречавшийся ему прежде (а ведь он чистил сточные трубы, чтобы заработать себе на жизнь!), ожег ноздри. Еле уловимый и какой-то… кисловатый душок плесени. Легкий смрад человеческих испражнений, едкий и… снежный. Вонь раскаленного железа и пота – тяжелого, резко бьющего в нос, словно в «Герехе» люди выделяли не воду, а уксус.