Чарли Хольмберг – Дым и Дух (страница 12)

Задела кого-то плечом, извинилась и замерла. Принюхалась. Какой знакомый, хоть и очень слабый, запах. Запах горящей дури. Голт постоянно ее курил. Как, впрочем, и большинство оккультников.

Сэндис подняла глаза. Нет, это не Голт, но… Кровь застыла в жилах. Его она тоже знала. Землистая кожа, темная одежда, перехваченные тесьмой волосы. Оккультник. Стапс. Прихвостень Кайзена. Тот, что не осмелился остановить ее, когда она покидала логово.

От запаха дури защипало глаза. Понеслась по венам жаркая кровь. Из горла Сэндис рванулся крик: Стапс заметил ее и расплылся в усмешке.

Сэндис развернулась, крутанувшись на пятке так, что чуть не вывихнула лодыжку, и быстрее ветра припустила назад – туда, откуда только что явилась. Стапс попытался ухватить ее своими ручищами, но лишь скользнул пальцами по ее локтю, чертыхнулся и погнался следом.

Несясь как угорелая, Сэндис со всего размаху вклинилась в ближайшее скопище людей, надеясь затеряться среди них, надеясь, что ее тщедушная фигурка проворно, словно ртуть, проскочит сквозь толпу, а массивный Стапс, как до него и Рон, неизбежно увязнет в людском потоке, будто муха в меду.

Позади раздался пронзительный свист. Сэндис похолодела. Это не полицейский. Этот свист она бы узнала из тысячи. И если б у нее не перехватило дыхание, она бы взвыла, как затравленный зверь.

«Стапс не один! Он здесь не один!»

«О, Целестиал, спаси меня и помилуй!»

Но Бог не внимает мольбам грешников.

Сэндис неслась во весь опор. Ноги, сбитые в кровь о булыжные мостовые, пылали огнем и подкашивались. В боку кололо. Под ребрами саднило. Подстегиваемая ужасом, она мчалась на всех парах.

Но преследователи нагоняли. За годы, проведенные в логове, она растеряла былую прыть – у Кайзена особо не разбегаешься. Оставалось одно – спрятаться.

Не оборачиваясь, Сэндис кидала по сторонам отчаянные взгляды. Люди, торговые палатки, помойные ведра, магазин тканей.

Она метнулась к магазину, завернула за него, ринулась к черному ходу. Заперто. Перебежала дорогу и, чуть не врезавшись в мирно стоящую лошадь, помчалась по следующей улице. Оккультники, грохоча сапогами, не отставали. «Сколько их там – двое, трое?» Солнце закатилось за городскую стену.

Сэндис устремилась к часовой башне. Рванула дверь. Открыта. «Слава милосердному Целестиалу!» Ворвавшись внутрь, она очутилась в маленьком пустынном холле с уходящими ввысь лестничными пролетами.

Выбрав тот, что посередине, Сэндис спешно полезла наверх. Добравшись до первого лестничного проема, она услышала, как внизу с грохотом распахнулась дверь. Не останавливаясь, Сэндис полезла дальше. Легкие со свистом выдували воздух. Сэндис молила: «Дверь, дверь. Прошу тебя, дай мне дверь!» Четвертый этаж. Изнемогая, Сэндис схватилась за перила – быстрее, быстрее, быстрее. Они вот-вот настигнут ее. Она уже слышала их хриплое дыхание.

Пятый этаж и… Дверь! «Закрыта», – пронеслось в голове отчаявшейся Сэндис. Но шишковатая, истершаяся со временем ручка медленно поддалась под ее взмокшими от пота ладонями, и дверь открылась.

Прохладный, пропахший гарью ветер ударил в лицо.

Она очутилась прямо под циферблатом, на узенькой круговой площадке, мостике для часовых дел мастера.

В проеме двери замаячили Стапс и два оккультника. Сэндис кинулась вкруг площадки, ища еще одну дверь, еще одну лестницу. Но их не было. За ее спиной бухали шаги оккультников. Сэндис схватилась за перила.

Решение пришло мгновенно: Сэндис перелезла через парапет. Порыв ветра освежил ее влажный от испарины лоб. Зубы дробно застучали от страха. С высоты шести этажей она поглядела вниз, на распростершийся у ее ног город. В глаза ей ударил лучик солнца.

Оккультники замерли.

Бритоголовый Равис выступил вперед. Насмешливо посмотрев на Сэндис, а заодно и на свою куртку, он вскинул руки, словно сдаваясь.

– Сэндис Гвенвиг! Не валяй дурака. Давай-ка возвращайся домой.

Не удостоив его даже взглядом, Сэндис разжала руки и полетела вниз.

С такой высоты она никогда еще не падала. Какое странное чувство. Желудок подбросило вверх. Время убыстрилось и в то же время остановилось. Рванувшийся ей навстречу город превратился в размытое серое пятно. Она не видела ни людей, ни зданий; она не различала звуков. Она просто парила в воздухе, и неистовый бой сердца разрывал ее барабанные перепонки.

Золотой амаринт оцарапал ладонь. Его не беспокоило ни падение, ни ревущий ветер. Сэндис закрутила его вокруг оси.

И рухнула наземь.

И не ощутила никакой боли. Она прыгнула с часовой башни, ударилась о булыжную мостовую – и ничего! Все как с гуся вода! Ни разбитого вдребезги черепа. Ни переломанных костей. Ни изодранной в лоскуты кожи. Твердая, как гранит, земля приняла ее в свои объятия, словно она превратилась в летающего жучка, а земля – в ласково подставленную ладонь. Петли-лопасти амаринта – те, которые она не сжимала пальцами, – продолжали крутиться.

Она задумчиво оглядела их. Одна минута. И эту минуту амаринт еще не исчерпал.

Итак, она жива.

Сэндис подняла голову и поймала на себе взгляды дюжины глаз. Люди пялились на нее, раскрыв от изумления рты, прижав руки к губам или скрестив их на груди. Сэндис поспешно спрятала амаринт в карман. Кинула взгляд на оккультников, таращившихся на нее с площадки под циферблатом часовой башни, что уходила ввысь на шесть этажей.

Глубоко и с наслаждением вздохнула.

«Благодарю тебя».

Вскочила на ноги и припустила прочь.

Через сорок секунд амаринт застыл неподвижно.

6

Рон, не заботясь, что так, глядишь, полысеет раньше времени, рвал на себе волосы.

Он ее обыскался. Искал здесь и там. Даже проследил за головорезами из таверны. Но все без толку. Куда она запропастилась? Куда запропастился его амаринт?

«Твердыня Господня, а если она его продала?» Тогда ему ничего другого не останется, как только рвать на себе волосы…

А бездушный город продолжал жить собственной жизнью, словно ничего не случилось. Словно Рон не утратил свое самое бесценное, а заодно с ним и работу.

Заныло плечо. «Получай! – будто издевалось оно. – Мало тебе печали, так теперь и я стану досаждать».

Скривившись, Рон начал разминать свернувшиеся в тугой узел мышцы. Путь его лежал в контору домовладельца. Даже если его средства к существованию на время утеряны, арендную плату за две квартиры – его и матери – никто не отменял. Хорошо еще, что карманы полны денег и на платежи более чем хватит. А вот чтобы им с матерью перебраться за границу – нет.

Ну, выше голову, он что-нибудь придумает. Обязательно придумает, так или иначе.

Опустив руку, он покрутил шеей и вздрогнул, когда плечо отдалось болью. А вот и контора. Он вытащил на ходу кошелек и, пересчитывая банкноты, направился к кассовому окошку.

– Привет, Рон, – поздоровался видневшийся в окошке старичок и вдруг так резко дернул подбородком, что его голова чуть не отделилась от шеи. – Погоди! А что ты тут делаешь?

Рон изумленно похлопал глазами и сдул упавшую на лоб прядь волос.

– На календарь посмотри, Тус.

– Да знаю я, что уже конец месяца. Но ты уверен, что тебе нужна пустая квартира? Я со своих жильцов три шкуры драть не намерен.

Рон замер с пачкой денег в одной руке и зажатой между пальцами купюрой в другой. Кровь отхлынула от лица, затем от шеи.

– Тус… Что ты хочешь сказать, почему пустая квартира?

Он ведь навещал маму два дня назад!

– Ты что, ничего не знаешь? – спал с лица Тус.

– Сейчас и узнаю. Говори.

– Я-то думал, ты в курсе, – нахмурился старичок. – Так на нее не похоже, просто в голове не укладывается. Пару дней назад ее посадили в карету и увезли в «Герех».

Глаза Рона полезли на лоб. Купюры шлепнулись на пол. Он выбросил вперед руки и схватил Туса за грудки. Перегнулся через подоконник.

– Что ты мелешь, черт тебя подери! Какой «Герех»? Кто тебе это сказал? За что?

«Герех». Он же – тюрьма города Дрезберга. Он же – самое известное в стране узилище, где заключенные томились, как сельди в бочке. Слишком много преступников. Слишком мало камер. Единицы покидали застенки на своих двоих. Большинство же выносили из «Гереха» вперед ногами.

– Ее… Ее об-обвинили в краже, – задыхаясь, просипел Тус, и Рон разжал пальцы. Домовладелец закашлялся и оттянул от шеи воротничок. – Говорят, она похитила носконскую тиару у самого Ренада.

– Что? – окаменел Рон.

Тус зачастил, словно не слыша его вопроса.

– Ума не приложу, как ей это удалось. Я слышал, дом великолепно охраняется. Но Эрнст не из тех, кто прощает, и… Ну, сам понимаешь, как у них заведено, у этих нуворишей. Они миллион потратят, лишь бы засадить бедняка, позарившегося на их пенни…

– На носконскую тиару, – прошептал Рон.

– Ну а я про что? Сущая глупость. Неужели она не соображала, что, как только захочет ее продать, ее тут же отследят и схватят?

Они обвинили в краже его маму. Арестовали ее, как только он ушел (если Тус не напутал со временем).

Черт побери этого Целестиала, да провались он в преисподнюю! Его, Рона, обвели вокруг пальца. Но зачем? И почему они взяли под стражу его маму? Да эта кроткая женщина за всю свою жизнь и мухи не обидела! Никто не знал, что он – ее сын. Он так тщательно заметал все следы.