Чак Паланик – Проклятые (страница 16)

Не отрывая взгляда от выползающей из принтера распечатки, от дрожащих иголочек, вычерчивающих на белой ленте бумаги кривые линии, демон спрашивает:

– Вас зовут Мэдисон Спенсер?

Контрольный вопрос. Для установки исходного уровня честных ответов.

– Да, – киваю я.

Подкрутив на аппарате какую-то ручку, демон уточняет:

– Вам действительно тринадцать лет?

Снова «да».

– Вы отвергаете Сатану и все его богомерзкие деяния?

Ну, это просто. Я пожимаю плечами.

– Наверное. Почему бы и нет?

– Пожалуйста, – говорит демон, – отвечайте только «да» или «нет». Это важно.

– Извините.

Демон спрашивает:

– Принимаете ли вы Господа как единственного истинного Бога?

Снова проще простого.

– Да.

– Признаете ли вы Иисуса Христа своим личным спасителем?

Не знаю, тут я не уверена, но все равно отвечаю:

– Да.

Иглы, выбивающие распечатку считаных показаний, чуть вздрагивают. Несильно, но все же. Сама я, конечно, не чувствую, что происходит с моими зрачками, но, возможно, они резко расширились. Последняя догма кажется очень знакомой, хотя я ее знаю точно не от родителей. Не сводя взгляда с чернильных волнистых линий, демон спрашивает:

– Являетесь ли вы ныне, а также являлись ли в прошлом практикующей буддисткой?

– Что?

– «Да» или «нет», – напоминает демон.

– А что, буддисты не попадают на небеса?

Пусть мои родители далеко не совершенны, но все их ошибки происходили не из-за каких-то умышленных злых намерений, и я чувствую себя настоящей предательницей, отрекаясь от идеалов, которые они так старательно мне прививали. Это извечная дилемма, кого предавать: родителей или Бога. А я просто хочу носить нимб и кататься на облаках. Играть на арфе.

Демон спрашивает:

– Вы верите, что Библия – единственно истинное слово Божье?

Я уточняю:

– Даже те совершенно безумные отрывки из Книги Левита?

Демон наклоняется ближе ко мне:

– Вы считаете, что жизнь начинается с момента зачатия?

Да, я мертва, у меня больше нет тела, а значит, нет никаких физиологических характеристик, но я все равно начинаю обильно потеть. У меня горят щеки. Зубы стиснуты. Руки непроизвольно сжимаются в кулаки, напрягаются так, что белеют костяшки пальцев.

Я говорю:

– Да.

– Вы одобряете обязательную молитву в государственных школах?

Да, я хочу попасть на небеса – а кто не хочет? – но все-таки не настолько, чтобы превратиться в законченную скотину.

Что бы я ни ответила, эти крошечные иголочки будут дергаться, словно в припадке, реагируя либо на ложь, либо на чувство вины.

Демон спрашивает:

– Вызывают ли у вас отвращение половые контакты между людьми одного пола?

Я предлагаю вернуться к этому вопросу чуть позже.

Демон говорит:

– Будем считать, что «нет».

На протяжении всей истории богословия, объяснял мне Леонард, представители разных религий спорили о природе спасения, а также о том, как сподобиться святости: посредством добрых деяний или посредством искренней веры? Люди попадают на небеса потому, что они жили праведно и творили добро? Или же они попадают на небеса, потому что это предрешено… потому что они изначально хорошие? Но теперь этот подход устарел, говорил Леонард. Теперь вся система опирается на криминалистику. Проверки на полиграфе. Психофизиологические детекторы лжи. Анализ стресса по голосу. Придется также сдавать образцы волос и анализ мочи – в связи с новой политикой нетерпимости к наркотикам и алкоголю на небесах.

Я тайком сую руку в карман и скрещиваю пальцы.

Демон спрашивает:

– Возвышается ли человек над всякой тварью земной?

Скрестив пальцы, я говорю:

– Да.

Демон сыплет вопросами:

– Одобряете ли вы браки между людьми разной расовой принадлежности? Допустимо ли существование сионистского государства Израиль?

Его вопросы ставят меня в тупик. Даже при скрещенных пальцах. Парадокс: неужели всеблагой Бог – ярый расист, гомофоб, антисемит и вообще гад, каких мало? Или он проверяет на вшивость меня?

Демон спрашивает:

– Следует ли предоставлять женщинам право занимать государственные посты? Владеть недвижимостью? Управлять транспортным средством?

Время от времени он наклоняется над распечаткой с показаниями полиграфа и делает пометки фломастером.

Мы пришли в головную контору ада, потому что мне надо подать апелляцию. Я рассуждала примерно так… если даже убийцы, осужденные на смертную казнь, десятилетиями сидят в камере смертников, требуя доступа к юридическим библиотекам – и чтобы им предоставили бесплатных государственных адвокатов, – и записывают свои доводы на листочках тупыми мелками или огрызками карандашей, значит, и у меня тоже есть законное право обжаловать собственный вечный приговор.

Тем же тоном, каким кассир в супермаркете спрашивает: «Вам бумажный пакет или пластиковый?» – или сотрудник в каком-нибудь заведении быстро питания: «Какой соус к картофелю?» – демон интересуется:

– А вы сами девственница?

С прошлого Рождества, когда я примерзла руками к двери школьного общежития и была вынуждена содрать верхний слой кожи, мои кисти еще до конца не зажили. Линии у меня на ладонях – линия жизни и линия любви – почти стерлись. Отпечатки пальцев выглядят блеклыми, а новая кожа натянута слишком туго и поэтому очень чувствительная. Мне больно скрещивать пальцы в карманах, но что еще остается? Я сижу, отвечаю на идиотские вопросы, предавая родителей, свой пол и политические убеждения, предавая себя, чтобы какой-то скучающий демон поверил в мой, надеюсь, вполне убедительный бред. Если кто и заслуживает провести вечность в аду, так это я.

Демон спрашивает:

– Вы одобряете нечестивые научные исследования в основе использования эмбриональных стволовых клеток?

Я его поправляю:

– На основе использования.

Демон спрашивает:

– Противоречит ли медикаментозный уход из жизни догмату о всеблагой воле Божьей?

Демон спрашивает: