Бьянка Питцорно – Сомнамбула (страница 3)
Синьора Элена, жена начальника синьора Росси, командора Джилетти, дама весьма состоятельная и элегантная, была владелицей обширного поместья неподалеку от города, куда всегда выезжала на лето. Несколькими годами ранее часть земель реквизировали под строительство железнодорожной ветки, соединившей Виброну и Сан-Ренато. Справившись с досадой от того, что ее поместье оказалось разрезанным надвое, синьора Элена велела выстроить бельведер – высокую террасу, обнесенную балюстрадой с изящными каменными балясинами, – который обставила скамьями того же камня и небольшим мраморным столиком, куда знакомым, приглашенным полюбоваться зрелищем проходящего поезда, можно было подать кофе и печенье. Поезд проходил трижды в день: рано утром, сразу после полудня и в семь вечера. В ясную погоду это было самое подходящее время, чтобы собраться на бельведере, долго вслушиваться в нарастающий шум, потом перегнуться через парапет и, завидев вдали окутанное дымом, растущее на глазах чудовище, приготовить платочки, чтобы в знак приветствия помахать ими пассажирам.
Слыша подобные рассказы, маленькая Офелия страстно желала собственными глазами увидеть прохождение поезда. В одном журнале она прочла, что в Англии железнодорожная сеть покрывает почти всю территорию острова и что для жителей этой страны передвижение на поезде – совершенно обычное дело. Однако в Виброне поезд по-прежнему оставался явлением новым, а для многих – и весьма тревожным. Муж синьоры Элены любил декламировать строки, написанные несколькими годами ранее Кардуччи[3], – «Гимн Сатане», в котором поэт отождествлял паровоз с самим дьяволом.
Наконец 18 августа, на именины синьоры Элены, семья будущей сомнамбулы вместе с родственниками других подчиненных командора была приглашена выпить по чашечке кофе на бельведере. По такому случаю все надели самые роскошные летние наряды; платье дочери Росси было из розовой тафты с рюшами. Не самый удачный выбор, поскольку тафту практически невозможно отстирать или даже просто вывести с нее пятна, и платье наутро пришлось выбросить.
Поездка в коляске от города до поместья заняла немногим более получаса, хозяин ожидал их у ворот. Добравшись до бельведера пешком, они поднялись по недлинной лестнице. Синьора Элена, как обычно, приняла их с величайшей сердечностью; все расселись вокруг столика, где уже исходил паром кофейник. Маленькой Офелии предложили бокал гранатины[4]. Едва взрослые успели отставить опустевшие чашечки, как послышался шум приближающегося поезда. А через минуту-другую, громыхая и изрыгая дым, показался он сам.
Пока состав шел мимо, командор Джилетти обернулся к гостям и, театрально взмахнув рукой, продекламировал:
На последних словах Офелия, которую, чтобы ей было лучше видно, поставили на каменную скамью, вдруг закатила глаза, издала протяжный стон и, медленно обмякнув, рухнула наземь прежде, чем отец успел ее подхватить. Хлынувшая из носа кровь смешалась с землей, пачкая розовую тафту. Взрослые немедленно бросились ей на помощь, подняли, уложили на скамью, сунув под голову подушку, но Офелия еще добрых полчаса не приходила в сознание. А когда наконец открыла глаза, то словно бы не видела людей, столпившихся вокруг. На ее лице застыл ужас, как будто девочка в самом деле повстречала Сатану.
– Пламя взметнулось на двадцать метров, – произнесла она глухим голосом, указывая пальцем куда-то вдаль. – Тридцать три человека погибли. Сгорели. Опознать их не удается. Часы, золотые часы! Они остались целы и по-прежнему показывают двенадцать часов пятьдесят две минуты и двадцать три секунды.
«Бредит», – подумал отец, не особенно задумываясь над странностью этих слов.
Синьора Элена тем временем послала за кувшином холодной воды и побрызгала девочке в лицо. Та вздрогнула и села, удивленно озираясь: пелена с ее глаз спала.
– Что случилось? – спросила она.
Вечер закончился, гости поспешно разъезжались, не зная, что и думать. Родители Офелии, сгорая от стыда, приносили извинения.
– Надо же, никогда раньше с ней такого не было, – бормотала мать, совершенно забыв о давнем случае с развешенными простынями.
– Похоже на приступ падучей. Покажите ее хорошему врачу, специалисту, – посоветовал командор Джилетти и добродушно велел отцу, который как-никак был его подчиненным: – Возьмите-ка неделю отпуска; я понимаю, насколько вы обеспокоены.
Несколько дней спустя Офелию подвергли весьма тщательному осмотру, который обошелся ее отцу в четверть месячного жалованья. Однако профессор, величайшее местное светило, пользовавший больных эпилепсией из самых знатных семей, категорически исключил, что девочка страдает этой болезнью.
– Обычный обморок. Она ведь впервые увидела поезд? – поинтересовался он. – Должно быть, испугалась. Дети ее возраста, особенно девочки, очень впечатлительны. И не давайте ей больше читать приключенческие романы: похоже, она их слишком любит.
Заключение профессора стало для родителей огромным облегчением. Платьице из тафты, с которого так и не удалось вывести пятна, уже оказалось в выгребной яме. Два-три романа, обнаруженные в доме, тем же вечером отправились следом.
Однако назавтра отец, листая газету в траттории напротив конторы, где имел привычку обедать с коллегами, случайно бросил взгляд на предпоследнюю страницу, где печатали зарубежные новости. В статье говорилось:
АБЕРГЕЛЕ-АНГЛИЯ
САМАЯ СМЕРТОНОСНАЯ ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНАЯ КАТАСТРОФА В ИСТОРИИ
20 августа пассажирский поезд, шедший из Лондона в Уэльс, на полном ходу врезался в товарный состав, из-за ошибки маневрирования оказавшийся на том же пути. К несчастью, в одном из товарных вагонов находилось парафиновое масло, которое от удара взорвалось. Возгорание перекинулось и на первые вагоны пассажирского поезда. Один из свидетелей заявил, что пламя взметнулось на двадцать метров. Тридцать три пассажира не имели шансов спастись, а их обугленные тела так и не смогли опознать. В огне чудом уцелели лишь золотые часы, стрелки которых остановились на 12 часах 52 минутах 23 секундах.
Отец Офелии поперхнулся супом. Он прекрасно помнил слова, произнесенные дочерью сразу после того странного обморока: пламя, количество погибших, часы. Неужели Офелия тайком, никому не сказавшись, прочла об этом в какой-то другой газете? Но нет, невозможно! Восемнадцатого августа, когда девочка упала в обморок, английские поезда еще не столкнулись, это случилось лишь двумя днями позже. Он еще раз проверил дату: да, трагедия произошла двадцатого, к тому же новость из-за границы никак не могли доставить так быстро.
Может, стоит расспросить дочь, поинтересоваться, как ей пришли в голову те слова, не читала ли где о подобной трагедии? Однако в газете писали, что до сегодняшнего дня ничего подобного не случалось. И потом, точное число погибших, упоминание часов… Было в этом… как бы поточнее выразиться – предчувствии? пророчестве? – нечто тревожное.
С Офелией он в конечном счете решил не говорить, а вот с женой не поделиться не мог. Они долго спорили, но разгадку так и не отыскали. Тут-то матери и вспомнился, правда весьма смутно, давний эпизод с простынями. Тогда врач наотрез отказался считать обморок девочки следствием физического недомогания. А некоторое время спустя дядя, чье имя произнесла малышка, опозорил семью. «Надо бы сводить ее в церковь, – робко предложила мать, памятуя о том, что муж далек от религии. И, заметив, как он хмурит брови, поспешно добавила: – Пускай благословят», – хотя на самом деле скорее думала об экзорцисте.
На дочь она теперь смотрела с опаской, подмечая каждый необычный жест, каждое слово, каждый вздох. Однако Офелия не слишком отличалась от сверстниц, ничего странного в ее поведении не было, и со временем мать волей-неволей ослабила бдительность.
3
Годы ожидания
Сдав экзамены и получив аттестат об окончании начальной школы, девочка целыми днями томилась дома. Она не понимала, почему у нее отобрали романы. Ежедневных газет и ежемесячных журналов явно не хватало, и, за неимением лучшего, она принялась читать и перечитывать все страницы подряд, не пропуская ни одной запятой: раздел экономики, деловые новости, рекламные объявления… Эта привычка, как мы уже заметили, впоследствии оказалась весьма полезна. К счастью, в доме было пианино, и наставница успела разучить с ней несколько простеньких пьес: танцевальные мелодии, оперные арии, романсы. В тех редких случаях, когда семья приглашала знакомых скоротать вечер за кофе, печеньем, сладкими наливками и парой минут музыки, выступления Офелии пользовались успехом. У матери она научилась вести хозяйство, штопать простыни, отцовские рубашки и прочее носильное белье, но тяжелой работы чуралась, поскольку Росси держали прислугу. А вместе с теткой, так и оставшейся жить с ними, Офелия развлечения ради занималась садом.
Конец ознакомительного фрагмента.