Бьянка Питцорно – Швея с Сардинии (страница 28)

Я закрыла окно, села. Сердце колотилось, словно бешеное, меня трясло, пришлось даже закутаться в шаль, чтобы успокоиться. А вдруг это все-таки был Гвидо? Нигде еще разделявшее нас расстояние не было столь очевидным, как в поезде. Первый класс – и третий: дальше, чем от Земли до Луны. Об этом нельзя забывать. Никогда. Никогда. Никогда.

Когда сердце немного замедлило бег, я снова взглянула на Ассунтину: она так и сидела с закрытыми глазами – может, в самом деле спала. А вместе с ней, убаюканная размеренным ходом поезда, сама того не заметив, уснула и я.

Через некоторое время – уж и не знаю, какое именно, – меня разбудил ласковый и, как оказалось, вовсе не незнакомый голос: «Вам удобно, синьорина? Могу я что-нибудь вам предложить?» Я увидела руку, протягивающую мне дорожную подушку из тех, что выдают пассажирам первого класса, и подняла глаза: напротив меня, рядом с Ассунтиной, сидел синьорино Гвидо.

– Какое счастье, что я успел заметить на станции, как вы выглянули в окно! Я и представить себе не мог, что вы можете оказаться в этом поезде. Из П. едете? И конечно, были на пляже – вон как загорели! А эта девочка – ваша племянница?

Я была благодарна ему за то, что он не спросил: «Это ваша дочь?» Ассунтина была такая маленькая и хрупкая, что не выглядела на свой возраст. Гвидо, конечно, понимал, что я могла родить и в шестнадцать – и была бы далеко не первой. О том, что именно ради него я до сих пор хранила сердце и тело нетронутыми, никто, кроме меня, знать не мог. А уж я бы точно ни за что не призналась.

– Нет, дочь одной подруги. – О том, как сам он оказался в поезде и почему не остался в первом классе, я расспрашивать не стала: не было нужды.

– C дядей случился удар, – поспешно объяснил Гвидо, – и бабушка прислала мне телеграмму с просьбой приехать. Она ужасно напугана, но, надеюсь, дело не слишком серьезное. Бедные одинокие старики! У них ведь никого, кроме меня, нет.

– Как жаль! Надеюсь, ваш дядя поправится. – Я по-прежнему не догадывалась, кем были эти бабушка и дядя, в глубине души теша себя иллюзией, что они окажутся мелкими буржуа, торговцами или конторскими служащими, которые шли на бесчисленные жертвы, лишь бы оплачивать юному синьорино учебу и одевать его так, чтобы не опозорить перед товарищами побогаче.

– Можно мне провести остаток поездки с вами? – робко поинтересовался синьорино Гвидо.

– Об этом лучше спросить начальника поезда, – сухо ответила я. – Но мне кажется, что в первом классе вам было бы гораздо удобнее.

– Там я лишен удовольствия находиться в вашем обществе.

Что тут скажешь? «Мне ваше общество столь же приятно» или «Доставьте же удовольствие и мне, уйдите»? Я промолчала, но сердце мое разрывалось между радостью, которую доставила мне эта нежданная встреча, и недоверием. Чего он хочет? Почему искал меня? Понадеялся, что больше в купе никого не окажется, и решил этим воспользоваться? Заманить в ловушку? Хорошо еще, Ассунтина рядом.

Нисколько не смущенный моим молчанием, Гвидо непринужденно откинулся на спинку сиденья и продолжил рассказ:

– Лекции, к счастью, закончились в прошлом месяце. До последнего экзамена у меня еще дней десять, а через четыре месяца уже и диплом. Я как раз дописываю последние главы, нужно сосредоточиться, а у бабушки вечно то одно, то другое. В общем, если пойму, что дядя не так плох, как она пишет, и что за ним обеспечен уход, постараюсь с послезавтрашнего дня хотя бы на несколько часов выбираться поработать в читальном зале библиотеки. С девяти до двенадцати. Не зайдете ко мне? Знаете, где это? Вход бесплатный. Мы могли бы спуститься во внутренний двор и там спокойно поговорить.

– А нам есть что сказать друг другу?

– Ну же, не будьте такой! Почему вы мне не доверяете? Разве я хоть раз отнесся к вам без должного уважения?

Насколько я знала, внутренний двор библиотеки был местом не слишком уединенным, через него постоянно сновали люди. Если Гвидо хотел заманить меня в ловушку, то выбрал бы для встречи другое место. Но ведь нас же увидят! Студент и простая швея – неужели он не станет меня стыдиться? Его бабушке, его семье, разумеется, немедленно обо всем доложат… От этих мыслей у меня голова пошла кру́гом.

– Так что? Придете? – переспросил он, протянув руку, чтобы коснуться моей.

Я ее не отдернула. Несмотря на то что стыдилась своей грубой, поцарапанной иглой и обожженной утюгом кожи. Я взглянула на Ассунтину: глаза ее были закрыты, хотя, уверена, она давно проснулась и все слышала.

– Я эти долгие месяцы ни о ком, кроме вас, и подумать не мог! А вы? Вы хотя бы иногда обо мне вспоминали? – продолжал Гвидо (да простит меня читатель, если мало-помалу я даже в мыслях начала называть его «Гвидо», забыв или попросту не желая более признавать дистанцию, которую предполагало обращение «синьорино»). Я не знала, что ответить: губы дрожали, не хватало только расплакаться. – Пожалуйста, прошу вас! Приходите! Послезавтра утром. В субботу вы ведь будете посвободнее, правда? Или, если не сможете, приходите в понедельник, в любое время, когда захотите! Я буду ждать вас каждый день, каждую минуту!

Обещать я ничего не стала. Но и руки́, которую он сжимал все крепче и крепче, не отнимала. Мы молчали, а поезд мчался сквозь ночь. Как долго? Я совсем потеряла счет времени и не могла ни о чем думать – лишь отчаянно пыталась сдержать слезы, которые жгли мне глаза.

Наконец вдали показались огни Л. – мы подъезжали. Я вздрогнула, вскочила, потом разбудила Ассунтину и, плотно закутав в шаль, которую завязала на спине, дважды обернула ей голову красным шарфом. Она покорно, не говоря ни слова, позволила мне себя одеть, но все это время не сводила с Гвидо вопросительного взгляда.

– Ей нельзя мерзнуть. Не успела выздороветь после тяжелейшей пневмонии – и на́ тебе, решила ночью в море окунуться, – объяснила я и вдруг поняла, что с самого отъезда из П. не произнесла другой законченной фразы.

– Если позволите, я пришлю завтра врача, который лечит моего дядю Урбано, – предложил Гвидо. Но даже это имя все еще ничего мне не сказало: вот уж действительно, как говорила моя бабушка, нет хуже глухого, чем тот, кто не хочет слышать.

Гвидо настоял на том, чтобы отвезти нас домой с вокзала в наемном экипаже, одном из тех, что ждали на площади запоздалых путешественников. Его великолепный кожаный чемодан выглядел весьма странно на фоне моей соломенной корзинки и узелка Ассунтины. Напоминать адрес нужды не было: Гвидо запомнил его с того самого дня, когда помог мне донести кофр со швейной машинкой.

У дома он помог нам спуститься. На шум коляски вышла на улицу Зита и смотрела на него в некотором изумлении. «Мама! Рыбы не позволили мне себя потрогать, но я привезла тебе три ракушки», – воскликнула Ассунтина голосом, чуть хрипловатым от долгого молчания. Или, может, вздрогнула я, от последствий купания в ледяной воде.

Гвидо, пытаясь поймать мой ускользающий взгляд, крепко сжал мне руку и тихо произнес:

– Послезавтра я буду ждать вас в библиотеке, – потом вскочил в коляску и крикнул кучеру: – А теперь в палаццо Дельсорбо, что на улице Чезаре Баттисти! И побыстрее, пожалуйста! Бабушка будет сама не своя, если я опоздаю.

– Да уж, донну Личинию лучше не гневить, – рассмеялся кучер, похоже, прекрасно знавший все семейство.

Это имя прозвучало для меня как пушечный выстрел, как смертный приговор, вынесенный самым безжалостным из судей, как проклятие, павшее на мою голову по воле могущественной и жестокой колдуньи. Как можно было так долго этого не понимать? Обманываясь нездешней фамилией Суриани, я, будто спасая себя от роковой правды, не старалась ничего разузнать о семье Гвидо. Не хотела понимать, что «мой» синьорино не звался Дельсорбо лишь потому, что был сыном донны Виттории, сиротой, о котором мне рассказывала Кирика, единственным внуком и племянником, наследником той гордой и знатной семьи, никого не считавшей себе ровней: ни графов, ни баронов, ни князей, ни даже королей. А уж тем более бедную швею. И конечно, Гвидо, точнее дон Гвидо, об этом знал. Он прекрасно знал, что у нас нет и не может быть будущего. Зачем он меня обманул? Почему солгал? И ведь каким соловьем разливался! Так я была для него всего лишь капризом, а сам он – таким же себялюбивым волокитой, как его дядя, дон Урбано?

Отмахнувшись от благодарностей Зиты, я открыла дверь, вошла в свою квартирку и в слезах рухнула на кровать. И рыдала, рыдала, рыдала, пока не выбилась из сил, пока мысли мои окончательно не смешались и я не погрузилась в беспокойный, мучительный сон, наполненный размытыми темными образами, скользившими мимо, будто тени под водой, – тревожными, угрожающими.

Проснулась я в дорожном платье и едва смогла открыть опухшие от слез глаза, вспомнила все, что вчера произошло, – и тотчас же поклялась, что не пойду к нему в библиотеку: ни завтра, ни когда бы то ни было.

Умывшись холодной водой, я распустила и тщательно расчесала гребешком волосы, безжалостно выдирая узелки. Потом взглянула в зеркало – и едва себя узнала. Цвет, которым море и ветер всего за пару дней окрасили мои щеки, показался мне странным, инородным, будто насильно надетая маска. В душе́ же я была бледна, как призрак, как покойница. Что-то во мне умерло, умерло навсегда – вера, надежда? Прошедшие четыре дня теперь казались мне страшным сном. Неужели я и вправду провела их в П.? Неужели вправду ехала в поезде и там, в поезде, повстречала, даже сжимала руку того, кого считала любовью всей своей жизни? Моей истинной, моей искренней любовью, как в песне?