Бьянка Питцорно – Интимная жизнь наших предков (страница 66)
Начались занятия. Я была счастлива: мне нравились учителя, предметы, одноклассницы. Радовала и успеваемость: сплошь хорошие оценки. Вернувшуюся с родительского собрания маму аж распирало от гордости. Единственным предметом, в котором я не преуспела, оказалась гимнастика, поскольку я располнела.
Приближался Новый год, и Сперанца, снимая с меня мерки для нового бального платья, заметила: «А ты выросла, грудь уже как у взрослой. Надо новый лифчик покупать».
Но никаких подозрений это не вызвало – ни у кого, включая меня. Мои месячные, начавшиеся всего полтора года назад, все еще были нерегулярными, я иногда пропускала циклы, не обращая на это внимания. Или, может, подсознательно просто не хотела об этом задумываться.
Мама заметила, когда я была уже на пятом месяце, и сперва попросту не поверила. Она обзывала меня шлюхой, била, а потом сказала отцу, чтобы тот отлупил меня ремнем. Потом они вместе требовали, чтобы я призналась, с кем, где и когда, – главное, конечно, «с кем», чтобы призвать «его» к ответу. Огласка приводила их в ярость и ужас: ведь тогда разразится скандал, который может стоить отцу карьеры в Христианско-демократической партии: «Если бы ты сразу нам все рассказала, мы бы вовремя выдали тебя замуж, и никто бы ничего не заподозрил».
Меня немедленно забрали из школы и заперли дома, в нашей со Сперанцей спальне. Выйти я могла только в туалет. Подругам, которые меня искали, говорили, что я уехала, и каждый день лупили – все, включая Серджо, – чтобы я назвала имя. «Я бы в момент заставил его на тебе жениться, вот прямо тут же, – орал отец. – Ты несовершеннолетняя, а ему сколько? А откажется – я его засужу! Я его уничтожу!»
А я все думала: «Он ведь не знает, как меня зовут». Как жить с человеком, который даже не захотел узнать мое имя? Единственным его словом, адресованным мне, было «сучка». Я терпела удары – и молчала.
Единственное, чего мне не хватало, – школы. Отец, обмотав конец ремня вокруг запястья, чтобы тот не выскальзывал из руки, кричал: «Слушай сюда, мерзавка! Можешь раз и навсегда забыть о своем лицее! Ты все погубила – мою карьеру, будущее сестер! И думаешь, что сможешь продолжать жить своей жизнью, будто ничего не случилось?» Он держал ремень так, чтобы бить меня металлической пряжкой: ноги, руки, зад – у меня все было в синяках. Говорили, что я совершила смертный грех и за это попаду в ад. Мама плакала и молилась. Услышав, как поворачивается в замке ключ, я никогда не знала, войдет она с тарелкой еды или со щеткой, которой била меня по голове.
Так продолжалось до тех пор, пока, чтобы заставить их остановиться, я не сказала: «Вы не сможете заставить его на мне жениться, он уже женат».
Отца чуть удар не хватил. Я надеялась, что, если перспектива женитьбы исчезнет, они перестанут меня бить, но они продолжили, еще более решительно и изощренно. Сейчас я думаю, что так они надеялись вызвать выкидыш. Сперанце тоже доставалось – она единственная из сестер осмелилась встать на мою защиту.
В конце концов отец решил позвонить донне Аде, своей покровительнице. А донна Ада назначила нам прием у доктора Танкреди.
4
В течение всего этого долгого рассказа Ада не проронила ни слова. Ей казалось, что в 1950 году, когда ей было уже восемь, она прекрасно знала семейство Арреста, не раз навещала их в компании бабушки и ничего подобного не заметила – помнила только, как Грация плакала от обиды и преданной дружбы: ведь Мириам уехала внезапно, даже не попрощавшись. Но это были проблемы девочек постарше, а Ада, как, впрочем, и Лауретта, тогда думала только об играх.
Продолжая слушать, она мысленно сравнивала опыт Мириам со своим собственным, со спокойным открытием радостей секса в компании Фабрицио на откидных сиденьях «джульетты-спринт». Правда, между этими случаями прошло почти десять лет, менталитет общества несколько изменился, да и ей самой было семнадцать, а не пятнадцать. Возможно, бабушка Ада, узнав о произошедшем, отреагировала бы так же, как Арреста, но дядя Тан ни за что не позволил бы ей подобной жестокости.
– Твой дядя спас мне жизнь, – сказала Мириам, глотнув воды. Она обернулась, чтобы еще раз взглянуть в сторону кровати. – Как безмятежно он спит… Подумать только, вчера в это самое время мы с ним болтали в спальне вашего родового особняка в Ордале, я слушала, как он читает «Освобожденный Иерусалим»… Мурашки по спине от одной мысли…
– Кто знает… – пожала плечами Ада. – Может, именно поэтому Армеллина и не оставляет его ни на минуту.
Они помолчали, потом Мириам возобновила свой рассказ:
– Твой дядя принял нас после ужина, как просил отец, чтобы никто не видел меня на улице с этим огромным животом, ведь всем рассказали, что я уехала учиться на север.
Когда мы, я, отец и мама, вошли в кабинет, твоему дяде достаточно было одного взгляда, чтобы все понять.
– Боюсь, уже слишком поздно, – тут же сказал он. – И я в любом случае такими вещами занимаюсь весьма неохотно.
– Доктор, если вы не поможете, мы погибли. Все мы, а не только эта мерзавка, – сказал отец.
– Вы погубили себя своими же собственными руками, – ответил доктор, указывая на мои избитые ноги: отец старался не бить меня пряжкой по лицу, но тогда мы, девочки, даже зимой носили короткие носки, а надеть на меня чулки они не додумались. – И после всего, что вы натворили, вы смеете обращаться ко мне за помощью? Мне придется заявить на вас в полицию, – сурово сказал он.
Отец знал, что доктор этого не сделает: у него было множество влиятельных друзей, к тому же все без исключения отцы семейств в Доноре признали бы его правоту и одобрили бы ремень. Но ему нужна была помощь твоего дяди, поэтому отец просто склонил голову и пробурчал:
– Просто постарайтесь нас понять.
Доктор проигнорировал его и обернулся ко мне:
– Я должен тебя осмотреть. Ты согласна?
Что я могла ответить? Только кивнула: мол, да. Мы пошли в смотровую, мама двинулась было следом.
– Нет, – сказал твой дядя. – Только Мириам. Боитесь, что я причиню ей боль, синьора? Большую, чем вы уже причинили?
Когда мы остались одни, он закрыл дверь.
– Чего бы ты сама хотела?
Я расплакалась. Он обнял меня и стал гладить по голове:
– Ничего, не волнуйся, что-нибудь придумаем, – потом отвел к раковине и умыл лицо холодной водой. – Прости, но теперь мне нужно тебя осмотреть.
Быстро и очень деликатно проведя осмотр, доктор помог мне одеться.
– Для меня здесь работы нет, – уверенно сказал он. – Если вмешаюсь, рискую тебя убить, так что придется еще немного потерпеть. А уж родить я тебе помогу.
И тут у меня наконец хватило смелости сказать то, о чем я думала каждый день, каждый час, каждую секунду с тех пор, как поняла, что беременна:
– Я не хочу.
– Ладно. Но пусть это будет твоим решением. А чтобы решить, ты должна быть жива и здорова. Ты ведь это понимаешь, правда?
Я снова кивнула: да.
– Итак, для начала: ты предпочла бы вернуться домой с родителями, а потом подумать, что будешь делать, или остаться здесь? За тобой присмотрит Армеллина, ты ее знаешь. Можешь обосноваться на пару дней, а потом посмотрим.
– А донна Ада? – в ужасе спросила я.
– Донна Ада будет молчать. Она боится молвы и не хочет погубить твоего отца.
В общем, Адита, я решила остаться и с тех пор больше не видела родителей. Думаю, для них это стало большим облегчением. И для меня. Кто-то может сказать, что я плохая дочь, но мне плевать.
У доктора Бертрана, как он объяснил моим родителям, был друг, самый близкий друг, заслуживающий абсолютного доверия, который работал врачом в Тоскане, в маленьком городке Казентино. Он был вдовцом и жил один на втором этаже старинного здания, где также располагалась амбулатория – его и акушерки. Твой дядя попросил друга приютить меня и позаботиться обо мне до родов, а акушерку – пристроить ребенка в бездетную семью или в приют в том же районе. Потом, когда все закончится, я вернусь в Донору. Всем это показалось идеальным решением, и отец рассыпался в благодарностях.
Несколько дней спустя, даже не попрощавшись с Серджо и сестрами, я уехала в Тоскану, уже зная, что никогда не вернусь. Как жить дальше? Это станет ясно позже, но родителей я больше видеть не хотела: я их ненавидела. Тебе может показаться странным, что моя ненависть обратилась на них, а не на того, кто стал причиной моих бед. Я часто вспоминала Золотые Глазки, вот только восхищение теперь сменилось презрением: грубый, вульгарный тип. Мысль, что родители могут узнать его имя и мне придется выйти за него замуж, приводила меня в ужас. Но я не винила его за то, что произошло. Возможно, узнав, что я хочу с ним встретиться, он посчитал меня более взрослой, более опытной. А я ведь действительно этого хотела. Кто знает, что рассказал ему Себастьяно. Кстати, Себастьяно я как раз возненавидела: он знал меня с детства – и предал. Но о нем я старалась не думать: настоящими-то предателями были мои мать и отец. И они еще смели распинаться о родителях, готовых отдать жизнь за своих детей! Нет уж, своего ребенка я от этого пустословия уберегу.