Бьянка Питцорно – Интимная жизнь наших предков (страница 24)

У прадедушки Феррандо было много братьев и сестер, а вот бабушка Ада так и осталась единственным ребенком из-за таинственной болезни, которая унесла ее мать вскоре после родов. Возможно, именно поэтому она с детства купалась во всеобщем внимании и много фотографировалась. Девочкой донна Ада была некрасивой, худой, с глубоко посаженными подслеповатыми глазами; девушкой рядилась в пестрые платья и шляпы невероятных размеров, украшенные цветами, искусственными фруктами, а иногда и чучелами птиц, что вызывало у ее внучек приступы гомерического хохота.

В альбоме была фотография, сделанная примерно за год до свадьбы с Гаддо Бертраном. Ада Феррелл выглядела на ней гораздо моложе своих семнадцати: смущенная, не знающая, куда деть руки, девушка-подросток с только начавшей расти грудью, одетая в платье с завышенной талией. Ее кузина Долорес говорила, что, увидев эту фотографию, приезжий вдовец и влюбился в тогда еще незнакомую ему девушку.

Следующие страницы альбома были сплошь заполнены снимками дедушки Гаддо. Вот он в день свадьбы: усач шестидесяти одного года от роду, с самодовольным видом обнимающий молодую жену. Вот за рулем только что купленной машины, на коне возле недавно построенного загородного дома, вот склонился над сидящей в кресле с маленьким Диего на коленях женой, словно пытаясь защитить, – больше похож на деда, чем на отца ребенка. Дальше более современные и более непринужденные сюжеты: родители с Диего и Санчей, склонившиеся над колыбелью Консуэло, донна Ада с Инес в день крещения… Были и снимки трех умерших детей, безмятежно, будто спящие, лежащих в своих колыбельках среди цветов. А вот портрета дедушки Гаддо на смертном одре, какие часто делали в те дни, не было, как и детских фотографий Танкреди.

«Это альбом семейства Феррелл, – резко заявляла бабушка Ада. – Попросите дядю показать вам фотографии Бертранов, которые он привез из Флоренции. Они у него в спальне, в ящике комода».

Но дядя ни за что не соглашался открыть ящик. После долгих уговоров Аде и Лауретте удалось заставить его достать хотя бы одну выцветшую карточку с изображением матери, тогда еще девочки, среди сестер, потом другую, уже замужней дамы, рядом с неузнаваемым без усов серьезным сорокалетним Гаддо в старомодной шляпе. Попавшиеся под руку фотографии близнецов дядя Тан быстро спрятал, словно видеть их ему было слишком больно – настолько, что племянницы не посмели настаивать на том, чтобы получше их рассмотреть. А портретов маслом с Бертранов не писали – или, может, они остались во Флоренции, в доме отца дедушки Гаддо, который позже был продан.

19

Через несколько дней после отъезда Джулиано Аде позвонил Лео.

– Как дела? Узнал от Лауретты о твоем приезде. Как насчет съездить со мной в субботу в деревню? Чечилия хочет тебе кое-что показать.

Ада, вне себя от любопытства, тотчас же согласилась. В субботу в девять утра Лео заехал за ней на своей «рено-5», которую не менял уже двенадцать лет. Всю поездку, сидя рядом и разглядывая его профиль, Ада удивлялась: до чего же странно, что человек, столь небрежно относящийся к своей внешности, пользуется таким успехом у женщин! И речь ведь не только о старой колымаге: это касалось и одежды – не выбранного стиля в целом, а скорее небрежности, случайности этого выбора. Даже волосы у Лео всегда были или длинными и неопрятными, или слишком короткими, потому что он редко вспоминал, что неплохо бы сходить к парикмахеру, и считал, что, если состричь их под ноль, они будут отрастать дольше. Зато он всегда выглядел подтянутым, мускулистым. А эти широко распахнутые глаза, строгий прямой нос, легкий румянец чисто выбритого лица без единой морщинки… Ада, с нежностью вспомнив, что в период их детской влюбленности щеки ее Патрокла еще были гладкими и пухлыми, как у младенца, почувствовала желание немедленно коснуться их губами и проверить, не осталось ли следов былой гладкости; желание воскликнуть «Притормози» и, как только машина остановится, откинуть сиденья, обнять его, раздеть, затянуть на себя, попробовать, каково это – заниматься с ним любовью, познать то, чего она в прошлом по незрелости или неопытности не могла и желать и что с тех пор познало так много других женщин. И в то же время Ада чувствовала себя виноватой – перед Чечилией, да и перед самим Лео: какое она имеет право бередить ему душу воспоминаниями о прошлом, таком далеком, что сейчас кажется другой геологической эпохой? Тем более что эта идея происходила скорее от любопытства, чем от физического желания. «Какая же ерунда лезет в голову!» – подумала она смущенно. К счастью, Лео не умел читать мысли. Особенно те, самые ехидные, зудевшие: «А вот Дария и думать бы не стала».

Но она, Ада, – не Дария, а потому заставила себя удержаться и не класть руку ему на колено, чтобы обратить его внимание на пасущуюся в поле кобылу с новорожденным жеребенком. Лео вел машину, полностью сосредоточившись на дороге и не отвлекаясь на давно знакомый ему сельский пейзаж: свежую пшеничную стерню, сгрудившихся в тени одинокого дерева овец, тонущий в пурпурно-синей дымке горизонт.

Вот наконец и Ордале.

– Хочешь взглянуть, как там твой дом? Ключи взяла? – поинтересовался Лео, сворачивая на узкую главную улицу между старыми каменными зданиями.

– Нет. Пойдем лучше найдем Чечилию. Где она собиралась нас дожидаться?

Чечилия Маино с помощью специального объектива фотографировала росписи собора при скользящем освещении. В полутьме церкви рыжие волосы пылали, как факел.

Она поздоровалась с Адой, назвав ее на «ты», словно они уже сто лет были знакомы, хотя до сих пор виделись лишь дважды, потом приподнялась на цыпочки, чтобы демонстративно, зная, что служка за ними наблюдает, поцеловать Лео в губы.

– Я так рада, – сказала она. – Думаю, в своих поисках «мастера» я наконец-то на верном пути.

– Почему ты так решила?

– Мне удалось найти множество необычных повторяющихся деталей, сейчас как раз их фотографирую, чтобы сравнить. И кстати, не похоже, что это художник ломбардской школы, как говорят, – скорее Тоскана, влияние маньеризма или Северного Возрождения. Лица и шеи настолько вытянуты, что думаешь не о последователях Рафаэля, а о Понтормо или, скорее, Пармиджанино.

Ада слушала, восхищаясь ее энтузиазмом, но, поскольку не так хорошо знала живопись конца XVI века, не смогла уловить сути и подтвердить догадку, даже не попросила рассмотреть детали. Они с Лео обменялись снисходительными взглядами: пылкость Чечилии казалась им совершенно детской. Впрочем, оба знали, что она вполне компетентна, так почему бы не поверить? Всплывшее через столько лет имя «мастера из Ордале» помогло бы ей в карьере и не позволило бы критикам старой школы отвергнуть ее теорию за отсутствием доказательств.

– Лео сказал, ты хочешь мне что-то показать, – сказала Ада, когда решила, что Чечилия выговорилась.

– Ах да, кое-что, связанное с Хименой Феррелл. Вроде бы она – твой предок.

– Во всяком случае, так говорила моя бабушка, а она была чистокровной Феррелл.

– Отлично, тогда тебя заинтересует то, что я обнаружила за последние несколько дней. Должна сказать, у «мастера из Ордале» был серьезный интерес к Химене, почти одержимость.

– Ты имеешь в виду, он был в нее влюблен? – скептически переспросил Лео.

– Ну, можно и так сказать…

– Да брось! Как сейчас можно это узнать? – воскликнула Ада, которую насмешило столь романтическое предположение.

– Так ведь он непрерывно ее рисовал, все женские образы написаны с нее!

– Ты уверена? Я знаю только один ее портрет – на алтаре. Она, кстати, была донатором – именно она вместе с мужем пригласила художника в Ордале, а потом оплатила его работу.

– А тебе не приходило в голову повнимательнее взглянуть на другие росписи? Пойдем!

Они прошли за девушкой в глубину нефа. Многие фрагменты, на которые указывала Чечилия, – в боковых капеллах, в темных углах у входа – терялись в сумраке. Ада и Лео знали собор с детства, частенько сюда заходили (она во время каникул, его, выросшего по соседству, здесь крестили и причащали) и, скорее всего, именно поэтому никогда не уделяли особого внимания росписям. Возможно, когда-то их и интересовали сюжеты, истории, которые могла рассказать каждая из них, но лиц персонажей они точно ни разу пристально не рассматривали.

И только сейчас, руководствуясь указаниями Чечилии Маино, Ада сразу же безошибочно узнала в тщательно прорисованной «Мадонне Млекопитательнице» Химену Феррелл: ее овал лица, полные губы, миндалевидные глаза с тяжелыми веками… Два ангела держали над ней отрез дорогого штофа, напоминавший театральный занавес, расстегнутое платье обнажало гордо выставленную правую грудь, высокую и плотную, а младенец, вместо того чтобы припасть к ней, свешивался с рук и протягивал одному из ангелов горсть вишен.

– Чистейшей воды маньеризм, – убежденно бросила Чечилия.

Ада же вдруг с изумлением ощутила, как ее перед этим образом охватывает острейшее чувство стыда: в то время Химена была хозяйкой всего этого края, замужней дамой и матерью пятерых детей. Эта обнаженная грудь юной девушки, успокаивала она себя, была, вероятно, плодом воображения художника, который, конечно же, никогда в жизни не видел настоящей груди. Но разве мог дон Гарсия не знать, что жители окрестных деревень восхищенно разглядывают этот портрет, считая, что перед ними его жена? И что сказала бы на это бабушка Ада?