Бьянка Питцорно – Интимная жизнь наших предков (страница 12)
Через год, влюбившись в Фабрицио, я не стала по примеру кузины просить акушерку выписать мне то, что мы между собой называли «колпачком»: мой любовник практиковал безотказный, по его словам, метод – «осадить коней». Я была не в восторге, но не с моим мизерным опытом возмущаться, да и вставлять диафрагму на сиденье автомобиля не так-то просто, так что приходилось соглашаться.
Учитывая среду, в которой я выросла, может показаться странным, что в моем рассказе ни разу не упомянуты религия, шестая заповедь, раскаяние или хотя бы неловкость из-за совершения смертного греха (причем не единожды). В отличие от моих школьных подруг я быстро перешла от мыслей и слов к действиям и должна была признаться в этом на исповеди.
Но, видите ли, дело в том, что мы с Лауреттой, к большому неудовольствию бабушки Ады и ее духовника, дона Мугони, перестали ходить церковь, и дядя Танкреди нас в этом поддержал. Он всегда считал себя «вольнодумцем», хотя отличался от мужей тети Санчи и тети Консуэло только тем, что по воскресеньям не ходил к полуденной мессе. В остальном же, на наш взгляд, его действия, слова и мысли были куда более «христианскими», чем все, что делали, говорили и думали другие наши родственники, не говоря уже о прочих верующих Доноры.
21
О возможной беременности я не слишком беспокоилась главным образом потому, что Фабрицио не выглядел «коварным соблазнителем» или проходимцем, как бы ни сокрушалась на этот счет тетя Консуэло; еще до первой нашей «прогулки за город» он заявил, что собирается на мне жениться. Причем сразу же, не дожидаясь аттестата: «Зачем тебе этот клочок бумаги? Я все равно не позволю тебе работать!»
Это был единственный пункт, по которому мы не сошлись. Я грезила университетом и считала, что учеба браку не помеха. Мне трудно было представить себя состоятельной домохозяйкой, посвятившей всю свою взрослую жизнь исключительно детям, хлопотам по хозяйству и канасте[41] как редкому проявлению общественной деятельности. И в чем только находят удовольствие мои тетки и прочие зажиточные дамы Доноры? В четырнадцать лет, прочтя книгу о Рауле Фоллеро, я мечтала поехать в Африку лечить прокаженных. Позже, уже в лицее, познакомилась с Древней Грецией: литература, искусство, Шлиман, открывший Трою, Эванс, пытавшийся расшифровать микенское письмо, – и поняла, что это и есть мое истинное призвание.
Фабрицио, однако, посчитал мой энтузиазм детским капризом. «Пройдет со временем. Уж я-то об этом позабочусь», – хмыкнул он снисходительно и принялся целовать меня взасос, одновременно правой рукой расстегивая блузку, а левой нащупывая рычаг, откидывающий сиденья. Каждая клеточка моего тела откликнулась на этот первый опыт: совершенно новые ощущения, реакции, каких я раньше и представить себе не могла. Сейчас мне это кажется невероятным, но в тот момент я забыла обо всем на свете, будучи в полной уверенности, что столь безумное счастье, столь полное удовлетворение в самом деле смогут стереть из памяти мои былые мечты, мысли и планы, показавшиеся вдруг наивными детскими грезами. Фабрицио будто одомашнил бунтарскую часть моего характера, и вот мне уже не хотелось больше заниматься любовью в машине: меня тянуло в настоящую постель – в спокойном месте, за закрытой дверью, не боясь случайных свидетелей, в другое время дня, всякий раз, когда возникнет такое желание. Наконец, просто «у нас дома», как у мужа с женой. Только сперва помолвка: в пятидесятые это было обязательно.
Но бабушка отказалась принять Фабрицио.
– Ты ему не нужна, он просто хочет породниться с Ферреллами, – отрезала она.
– Как можно быть такой жестокой? – расплакалась я, поделившись своей бедой с Лауреттой.
Кузина, ничего не ответив, ласково погладила меня по спине: видимо, считала, что бабушка права. Позже я узнала, что Фабрицио пытался ухлестывать за ней еще пару лет назад, но она тогда флиртовала с одноклассником и не дала ему ни единого шанса.
А дядя Тан, не упоминая о намерениях Фабрицио, предложил:
– Не спеши, ни к чему эти формальности. Получи сперва аттестат, потом посмотрим.
Следующей весной, когда я с головой погрузилась в подготовку к экзаменам и не могла уже тратить время на «загородные прогулки», в Донору приехал миланский бизнесмен, новый управляющий недавно открытым цементным заводом. Поговаривали, что он несметно богат: купил дом возле самого пляжа и начал строить по соседству док для своей большой моторной яхты, пришедшей морем из Генуи. С собой он привез жену и трех дочерей, старшей из которых, унылой бесцветной дурнушке, уже стукнуло двадцать шесть (типичная старая дева, как мне тогда казалось). Сосредоточившись на предстоящих экзаменах, я не обратила на нее особого внимания.
Надо же быть такой слепой! Пользуясь тем, что я прикована к книгам, Фабрицио начал ухлестывать за этой Джинеттой. Он водил ее танцевать на открытую веранду Радужного пляжа, гулял с ней по набережной, катался на яхте ее отца, обедал у них дома… В середине июля они обручились, а на сентябрь назначили свадьбу. И у него даже не хватило храбрости самому рассказать мне об этом – я узнала о том, что он меня бросил, из гулявших по городу сплетен.
22
Неизвестно, что ранило Аду больше, предательство любовника или унижение. Она рыдала так, словно жизнь кончилась, и вскоре глаза ее опухли, почти перестав открываться. Время от времени она думала: «Хорошо еще, что я не беременна». Утешало слабо – по крайней мере, тогда.
«А что я тебе говорила?» – вот и все сочувствие, которое она получила от бабушки. С другой стороны, чтобы не дать Аде совсем закиснуть от тоски, дядя Танкреди под предлогом получения ею аттестата, а Лауреттой – учительского свидетельства, в котором кузине два года отказывали, повез обеих племянниц в Турин, где они вместе отметили столетие объединения Италии. Он водил девушек на все церемонии, покупал им каждую приглянувшуюся на витрине вещь, даже такую глупость, как неотличимый от настоящих волос синтетический парик, понравившийся Лауретте. Ада страдала, но вскоре поняла, что Фабрицио не стоит потрясающих экспонатов Египетского музея. В отличие от Лауретты, которая постоянно зевала, а по вечерам плакала от боли в ногах.
Через неделю все трое сели в поезд и отправились в Париж, в небольшой отель на левом берегу Сены. По ночам Ада все так же плакала и мастурбировала, думая о Фабрицио. Зато днем они с дядей и кузиной рассматривали эстампы и старые книги на набережной Сены, покупали
Надгробие Элоизы и Абеляра Ада нашла сама и, оттого что их несчастная любовь напомнила ей о ее собственной, снова разрыдалась. Но на сей раз дядя не произнес своего традиционного «закрой краны».
На следующий день он повел племянниц в Лувр. Лауретта снова жаловалась на больные ноги и ворчала, что вживую «Джоконда» куда хуже, чем на репродукциях. У Ады же на лестнице перед Никой Самофракийской вдруг перехватило дыхание, словно кто-то ударил ее кулаком в грудь. Горло сжало, глаза наполнились слезами. Но этот плач ничем не напоминал тот, у могилы Абеляра и Элоизы. Ада впервые поняла, что, выйди она замуж за Фабрицио, ей пришлось бы отказаться от всей этой красоты. Он ведь бывал в Париже, в командировке, но, вернувшись, говорил только о ночных заведениях, «Мулен Руж» и канкане.
– Следующим летом отправлю вас в Лондон, одних, – обещал дядя Тан.
«Я к тому времени уже отучусь год в университете», – думала Ада. Аттестат распахнул перед ней волшебную дверь, которая после брака с Фабрицио, скорее всего, закрылась бы навсегда. Она была благодарна дяде за то, что тот осознал грозившую ей опасность, хотя все еще страдала.
Но по возвращении в Донору ее ожидала новая боль, столь же глубокая, пусть и другой природы. Бабушка Ада наотрез отказалась обсуждать даже саму возможность поступления в университет.
– Одной, вдали от семьи, в большом городе? Нет, никогда. Будешь жить в пансионе у монахинь? Даже и не думай. И потом, зачем тебе диплом? У Лауретты, по крайней мере, практические соображения: если она, к несчастью своему, овдовеет и обнаружит, что муженек промотал ее наследство, то сможет со своим учительским свидетельством работать репетитором, не обделяя заботой собственных детей. Что? Говоришь, получив диплом, тоже сможешь преподавать? Так ведь в Доноре университета нет, а из дома я тебя не отпущу. Танкреди, конечно, много всяких причуд вбил тебе в голову, да только он тебе не опекун, так что его мнение значения не имеет. Я одна имею право решать, «да» или «нет». И я говорю «нет».
Эта борьба длилась еще почти три года, пока Ада не стала совершеннолетней. И донна Ада до последнего стояла на своем, что бы ни думал об этом пасынок и как бы он ни пытался ее переубедить.