Бьянка Коул – Порочный учитель (страница 63)

— Да, на весенних каникулах, я думаю.

В его тоне слышится грусть, но я понимаю это после того, как он оборвал меня ранее, не говоря уже о дилемме, в которой мы оказались.

— Если только я тебе к тому времени не наскучу, — шутит он.

Я качаю головой.

— Я думаю, что всё наоборот.

Серьезный взгляд на его лице удивляет меня.

— Этого никогда не произойдет, Ева. — Он обхватывает мое лицо рукой в перчатке и трется своим носом о мой. — Никогда, ты поняла?

Я тяжело сглатываю, желая не влюбляться в этого мужчину так быстро. Мы обречены, мы под запретом, но мое сердце жаждет, чтобы это было навсегда.

— Давай пройдемся обратно, — говорю я, мое горло болит от ощущения, что с каждым днем я тону в нем всё сильнее.

Он сжимает мою руку и кивает, ведя меня обратно тем путем, которым мы пришли. Впереди хрустит ветка, заставляя нас обоих замереть, пока мы ищем источник шума. Мое сердце подпрыгивает, когда я замечаю большую черную вспышку меха между двумя деревьями, и я мягко дергаю Оака за руку.

— Что там? — спрашивает он.

Я киваю вперед.

— Черный медведь.

Он сдвигает брови.

— Обычно они не осмеливаются подходить так близко к школе. — Он пытается оттолкнуть меня за спину, но я останавливаю его.

— Он нас не видел, — шепчу, качая головой. — Нам ничего не угрожает, если только не испугаем его.

Оак напрягается рядом со мной, когда медведь уходит от нас, но это совершенно захватывающее зрелище. Я мечтала увидеть медведей в дикой природе, и вот один из них, счастливый, идет по своим делам в лесу.

— Давай медленно пойдем в ту сторону, — шепчу я, кивая в направлении. противоположном медведю.

Оак показывает дорогу, и мы медленно отступаем ко второй тропинке, удаляясь от медведя, и радуясь, когда он исчезает.

— Черт, это было близко, — говорит он, с облегчением опуская плечи.

Я наклоняю голову.

— Только не говори мне, что тебе было страшно, — говорю я, подталкивая его локтем.

Он приподнимает бровь.

— Разве нет?

— Нет, у него не было причин причинять нам вред, если только мы не угрожали ему.

Остаток пути к коттеджу мы проходим в молчании. Я вздрагиваю, когда вижу дым, поднимающийся из трубы, тоскуя по теплу огня.

— Как же холодно, — говорю, ускоряя шаги по направлению к коттеджу.

Он тоже ускоряется, вставляет ключ в дверь и открывает ее для меня.

Я вздрагиваю в тот момент, когда теплый воздух касается меня.

— Я скажу тебе, что мне нужно прямо сейчас.

— Что же это?

— Горячее какао. Хочешь немного? — Я иду на кухню.

Он кивает в ответ.

Я достаю молоко и подогреваю его на плите, прежде чем добавить какао и сахар. Оак смотрит на меня странным взглядом.

— Не мог бы ты найти мне две кружки? — Спрашиваю, снимая кастрюлю с плиты.

Оак встает и, взяв две кружки, ставит их на стойку.

— Давай я, — говорит он, забирая кастрюлю у меня из рук и разливая содержимое в кружки.

Он также включает духовку и, взяв со стойки огромную индейку, кладет ее в центр.

— Возможно, я взял слишком большую индейку для двоих. — Он пожимает плечами. — У них не было ничего поменьше.

Я передаю ему кружку, в которую добавила сливки и шоколадную крошку.

— Спасибо, — говорит он, садится на табурет и усаживает меня к себе на колени. Он утыкается носом в мой затылок, глубоко вдыхая. — Я думаю, что это уже лучшее Рождество, которое у меня было за последние годы.

— Я тоже, — говорю. Потягивая горячий шоколад и наслаждаясь теплом его тела, прижатого к моему, я чувствую, как боль возвращается глубоко в груди.

Чувство защищенности, а, главное, чувство принадлежности, которое он мне дает, — это то, чего я жаждала всю свою жизнь. Оак дает мне все. Хотела бы я, чтобы весь остальной мир исчез, оставив нас наедине в этой фантазии навсегда.



— Я наелась, — говорю я, откладывая нож и вилку и откидываясь на спинку стула.

Оак посмеивается.

— На следующей неделе мы будем есть много индейки.

Я морщу нос.

— Не уверена, что смогу переваривать это еще целый год, — говорю, глядя на еду, которую мы только что съели.

Он качает головой и встает, убирая посуду со стола, чтобы поставить ее в мойку.

Я помогаю, собирая остатки и относя их к дальней стойке.

— Где ты хранишь посуду Tupperware? — спрашиваю я.

Он указывает на ящик справа от меня, и я выдвигаю его, выуживаю и складываю остатки, чтобы спрятать в холодильник. Как только мы всё убираем, он смотрит на меня со слишком знакомым голодным выражением лица.

— О чем ты думаешь? — Я спрашиваю.

Он подходит ко мне, сокращая расстояние между нами.

— Я думаю, что этот день был идеальным, но есть один способ сделать его еще лучше.

Воздух покидает мои легкие, когда он прижимает меня к своей твердой, мускулистой груди.

— Как? — спрашиваю я.

Он наклоняется и шепчет мне на ухо.

— Если ты позволишь мне растянуть твою маленькую попку своим членом.

Мои бедра сжимаются при этой мысли, заставляя меня вцепиться в его руки для поддержки.

— Ты разорвал бы меня на части, — выдыхаю я, сбитая с толку, почему мои соски твердеют в тот момент, когда я говорю это.

— Я бы никогда не причинил тебе боль. — Он проводит руками по моей спине, посылая потребность прямо в сердцевину. — Но если ты не готова, я пойму.

— Нет, я готова, — говорю, удивляя саму себя. — Я хочу, чтобы ты сделал это.

Оак рычит, хватая меня за волосы и оттягивая за шею назад. Его губы опускаются на мое обнаженное горло, когда он покусывает мой пульс, заставляя его биться сильнее.