Бут Таркингтон – Великолепные Эмберсоны (страница 6)

Завершив дневные развлечения «Козырных друзей», Джорджи пригласил своего главного поборника, мистера Чарли Джонсона, домой на ужин, и пока они под перезвон бубенцов неслись в двуколке по Нэшнл-авеню, Чарли спросил:

– Что за парни тебе попались в школе, Джордж?

– Самые отборные, лучше я в жизни не встречал.

– Как ты с ними поладил?

Джорджи расхохотался.

– Это они со мной поладили, Чарли, – снисходительно пояснил он. – Странно, если б было иначе. Я не говорил, какое мне там прозвище дали? Король. Вот так они меня в школе и звали – Король Минафер.

– Как же так вышло? – невинно поинтересовался друг.

– Да так, – весело ответил Джордж. – Конечно, те, кто родился в наших краях, знали, из какой я семьи, поэтому думаю, что все дело в ней… Да и сам я вроде не оплошал.

Глава 4

Когда мистер Джордж Эмберсон Минафер во второй раз приехал из университета домой на рождественские каникулы, он, наверное, не слишком изменился внутренне, но внешне поменялся кардинально. Ничто в нем не говорило о настигшем его возмездии; напротив, все, кто жаждал мщения, начали грезить о расплате и во сне: манеры «золотого мальчика» наконец приобрели вежливость, но такую, что выводила демократов из себя. Иными словами, сеньор, с размахом поживший в столице, вернулся на недельку в старый замок осчастливить своим присутствием преданных крестьян, а заодно слегка позабавиться, глядя на их чудаковатые привычки и костюмы.

В его честь был устроен бал – пышный прием арендаторов в танцевальной зале Эмберсон-Хауса на следующий вечер после его приезда. Все было устроено с «эмберсоновским размахом», как когда-то сказала миссис Генри Франклин Фостер о свадьбе Изабель, хотя эта мудрая женщина давно ушла по пути всех мудрецов, отправившись из городка на Среднем Западе прямиком в рай: дорога длинная, но ей по силам. У нее остались наследники, но не преемники: город слишком разросся, чтобы признавать интеллектуальный авторитет и диктатуру вкуса одного человека; на бал пригласили даже не всех ее родственников, ибо город стал настолько большим, что некоторые интеллектуальные лидеры и властители дум прозябали на периферии, неизвестной Эмберсонам. Однако все общепризнанные «отцы города» получили приглашения, как и их танцующие отпрыски.

Оркестр и еда, как принято у Эмберсонов, прибыли издалека, но теперь это походило на широкий жест – скорее привычный, чем показной, – так как все необходимое для празднества в изобилии имелось в самом городе. Издалека привезли также цветы, плющ и кадки с растениями, но это уже потому, что местные цветоводы не справились с украшением огромных просторов особняка с шиком, присущим семейству. То был последний из великих, запоминающихся на всю жизнь балов, о которых «говорят все»: население города росло с такой скоростью, что уже на следующий год было слишком многочисленным, чтобы даже о таком событии, как бал у Эмберсонов, услышал каждый.

Джордж, в белых перчатках и с гарденией в петлице, стоял с матерью и Майором в большой ало-золотой гостиной внизу, принимая приглашенных. Это трио являло собой живописный пример того, как красота передается из поколения в поколение. Майор, его дочь и внук принадлежали к эмберсоновскому типу: высокие, прямые, хорошо сложенные, с темными глазами, небольшими носами и правильными подбородками; на лице деда, как и на лице внука, было написано выражение веселой снисходительности. Однако присутствовали и различия. Несформировавшиеся юные черты внука, кроме снисходительности, ничего не отражали, тогда как черты деда говорили о многом. Красивое, умудренное годами лицо принадлежало человеку, сознающему свою важность, но более волевому, нежели высокомерному, не без тени страдания в глазах. Короткие белоснежные волосы Майора были разделены на прямой пробор, как и у внука, а его костюм был не менее моден, чем у франтоватого юного Джорджа.

Изабель, стоящая между своим отцом и сыном, несколько смущала последнего. Ее возраст, а ей не было и сорока, казался Джорджу не менее далеким, чем луны Юпитера: он даже вообразить себе не мог, что и ему когда-нибудь стукнет столько же, и ограничивал свои мысли о будущем пятью годами. Пять лет назад он был тринадцатилетним мальчишкой, и этот временной промежуток представлялся пропастью. Через пять лет ему будет почти двадцать четыре, и он помнил, что для девушек двадцатичетырехлетний – это «мужчина в возрасте». Он мог представить, что ему именно столько, но заглянуть дальше было не в его силах. Он почти не видел особой разницы между тридцатью восьмью и восьмьюдесятью восьмью годами, и мама была для него не женщиной, а только матерью. Он не воспринимал ее иначе как собственный придаток, родительницу; он и подумать не мог, что она делает что-то – рассуждает, влюбляется, прогуливается или читает книгу – как женщина, а не как его мать. Изабель в роли женщины была чужда собственному сыну, являлась незнакомкой, которую он никогда не видел и голоса которой никогда не слышал. И сегодня, стоя рядом с ней и принимая гостей, он с беспокойством ощутил присутствие этой посторонней, с которой столкнулся впервые.

Юности кажется, что любовь существует лишь в юности. Поэтому роли героев и героинь в театре отдаются самым молодым актерам, способным с ними справиться. Юные влюбленные нравятся всем – и юным, и зрелым; но только зрелые выдержат пьесу о любви в среднем возрасте, молодые на нее просто не пойдут, потому что для них подобные отношения всего лишь шутка, притом несмешная. По этой причине, если импресарио хочет заманить на представление людей разного возраста, он делает влюбленных как можно моложе. Юным зрителям такое по нраву, их инстинктивная неприязнь, выливающаяся не только в презрительное недоумение, но и в глухую злобу на зрелую любовь, не просыпается. Поэтому, стоя рядом с Изабель, Джордж почувствовал неожиданное беспокойство, всего лишь заметив, что глаза матери сияют, что вся она – воплощенная молодость и грация. Иными словами, что в нее можно влюбиться.

Это было любопытное ощущение, не имеющее видимой причины или связи с происходящим. Пока оно длилось, Джорджа грызли нехорошие мысли, хотя ни о чем конкретном он не думал, – это было похоже на сон, в котором таится невидимое и неслышимое волшебство. Он не заметил в матери ничего странного или нового, если не считать черного платья, отделанного серебристой вышивкой: она стояла здесь, рядом с ним, чуть склоняя голову в приветствиях, с неизменной улыбкой, застывшей на лице с самого начала приема. Ее щеки раскраснелись, но ведь и в комнате было жарковато, да и обязанность приветствовать такое количество гостей тоже могла послужить причиной румянца. Уже много лет ей не давали больше двадцати пяти или двадцати шести – разве что кто-нибудь повзрослее мог догадаться, что ей под тридцать. Ничто в ее внешности или поведении не объясняло беспокойства Джорджа, но оно постепенно нарастало, переходя в смутное негодование, словно Изабель совершила что-то, неподобающее статусу матери.

Необычное ощущение прошло, но даже пока оно владело им, он не забывал исполнять свои обязанности и поприветствовал двух миленьких девушек, с которыми, как говорится, вырос, тепло заверив, что очень хорошо их помнит, чего они, наверное, ожидали «от кого угодно, только не от Джорджи Минафера!». Но это казалось излишним, потому что не далее как в прошлом августе он провел с ними немало времени. Они прибыли вместе с родителями и приезжим дядюшкой, и Джордж небрежно сказал им то же самое, что и дочкам, хотя дяде, которого видел впервые, пробормотал что-то другое. Он подумал о нем как о чудаковатом голубчике. Слово «тип» пока не было в ходу у студентов. То был период, как раз предшествующий времени, когда второкурсник сразу бы припечатал дядюшку Шэронов словами «что за тип» или даже «ну и морда у этого типа». Во времена Джорджа предпочитали говорить «голубчик», но без всякой нежности, поскольку в устах дам оно означало то же, что и «дорогуша», а мужчины, напротив, вкладывали в это слово все свое презрение и насмешливое превосходство. Джордж испытал равнодушное недоумение, когда Изабель, с мягкой настойчивостью, прервала обмен любезностями с племянницами, представив его их дяде. Именно эта настойчивость, пусть и мягкая, подсказала Джорджу, что голубчик почему-то важен маме, но пока не понял причины. Тот носил густую черную шевелюру на косой пробор, галстук был небрежно повязан, а сюртук, пригнанный по неплохой для среднего возраста фигуре, вышел из моды даже не в прошлом году. Одна бровь дядюшки была заметно выше другой, а причудливые морщинки на переносице придавали лицу взволнованное выражение, хотя это беспокойство больше смахивало на любопытство, чем на нервозность, и выглядел он как настоящий делец, которого мало что могло бы напугать. Однако богоподобный Джордж, скользнув взглядом по немодной прическе, бровям, плохонькому галстучку и старому сюртуку, определил их обладателя как чудаковатого голубчика, счел это определение достаточным и окончательно потерял интерес к гостю.

Шэроны ушли, и Джордж порозовел от досады, когда мать привлекла его внимание к ожидающему рукопожатия белобородому мужчине. Это был двоюродный дед Джорджа, старый Джон Минафер, – тот самый, что любил хвастать, что он, несмотря на свою родственную связь с Эмберсонами, никогда не носил «хвостатую» визитку и носить не собирается. Все усилия родни пропали втуне, восьмидесятидевятилетние консерваторы редко меняют привычки, и на балу у Эмберсонов старик был в черном шерстяном воскресном костюме. Полы его широкого сюртука доходили до колен; сам старый Джон называл этот костюм «принцем Альбертом» и был полностью им доволен, но Джордж счел его вид почти оскорбительным. Поначалу юноша хотел игнорировать старика, но все же пришлось пожать тому руку; во время рукопожатия старый Джон начал говорить Джорджу, что вырос тот здоровеньким, хотя в четыре месяца все твердили, что младенчик такой слабенький, что не выживет. Внучатый племянник пошел пятнами, с силой оттолкнул руку родственника и тут же принялся горячо приветствовать следующего гостя: