Бут Таркингтон – Суета и смятение (страница 51)

В открытое окно врывался пронзительный городской шум и бил по перепонкам Биббза, пока тот не начал отчетливо ощущать пульсацию — рваный, нестройный напев. Биббзу померещилось, что он слышит голос мощный, несносный, хриплый, дребезжащий металлом — голос бога, Величия и Величины. И голос взывал к Биббзу, как взывал ко всем своим служителям.

«Иди и работай! — громыхал он. — Вы все, давайте, работайте на Меня! Сложите к Моим ногам свою юность и надежды! В старости и отчаянии работайте на Меня, пусть меньше, пусть на исходе сил. Заклинаю вас вашим домом! Любовью женщин призываю! Придите ко Мне во благо ваших детей!

Станьте Моими слепыми рабами, не видящими ничего, кроме Меня, вашего Хозяина и Поводыря! И наградой вам будет Мой мерзкий лик. Вы отдадите Мне свои труды и жизни, вы падете ниц пред Моим уродством в поклонении и обожании! Вы сгинете с Моим именем на устах, и ваши дети сойдут в могилу, не зная иных богов!»

Биббз плотно закрыл окно и услышал, как отец басит в соседнем кабинете. Слов было не разобрать, но говорил он очень громко, сопровождая речь ударами искалеченной руки по столу — БАХ! БАХ! Биббз догадался, что отец расхваливает город и Величие заезжему гостю.

Биббзу подумалось, что Шеридан истинный первосвященник Величины. И вновь всплыла старая-старая мысль «Ради чего?». Где-то вдали забрезжил слабый свет. Всю свою жизнь Шеридан боролся и покорял и будет продолжать бороться и, безусловно, покорять, ибо такова воля, хотя и не его собственная. Служение Шеридана было слепым — но была ли слепой эта воля? Биббз спросил себя, а не стал ли он сам еще более рьяным служителем? Надо развести огонь, чтобы обжечь глиняную вазу; Акрополь покрыли мрамором не за один день.

И опять зазвучал голос, но теперь в нем слышался иной напев, будто из горнила суеты рождалось нечто высокое. «Мерзок я, — гремело в ушах, — но Я твой бог! — Затем голос обрел особую зычность и торжественность: — Лучшие обязаны служить, но пока ты поклоняешься мне ради меня самого, я тебе бесполезен. Это люди своим обожанием делают меня уродом. Но если мне разрешат служить человеку, я преображусь!»

Биббз опять посмотрел в окно, представив, как из мутных очертаний дыма и тумана над крышами вырастает гигант и ноги его попирают самые высокие здания, а голова уходит за облака, и весь он из стали, и весь черен от сажи. Фантазия унесла Биббза еще дальше, ибо в глубинах его сознания по-прежнему жил поэт: там, над облаками, невидимые снизу, руки гиганта движутся в ярком свете солнца; Биббз мгновенно вообразил, что гигант делает там: возможно, ради детей тех детей, что качаются сейчас в колыбелях, он строит прекрасный и счастливый город, невероятно белый…

Громкий телефонный звонок привел Биббза в чувство.

Он поднял трубку, однако, услышав тихий голос на том конце провода, он с грохотом уронил ее на стол. Дрожа всем телом, он поднял упавшую трубку, полагая, что ошибся — не мог не ошибиться. В трубке звучал самый красивый на свете голос, поразительно добрый, столь схожий с тем, что он так жаждал услышать.

— Кто говорит? — Его голос дрожал, как и рука.

— Мэри.

В ответ он лишь тихо прошептал удивленное:

— МЭРИ?

— Биббз… я хотела… просто увидеть тебя… — Биббз почувствовал, что девушка грустно улыбнулась.

— Да… Мэри?

— Я видела, как тебя чуть не сшибло трамваем. Видела, Биббз. Говорят, ты не пострадал, но я хочу убедиться сама.

— Нет же, Мэри, я совсем не пострадал. Отец был ближе к трамваю. Он спас меня.

— Да, я видела, но ты упал. Я не могла пробиться сквозь толпу, а когда пробилась, вы уже ушли. И мне надо было УБЕДИТЬСЯ.

— Мэри… тебе… не всё равно? — спросил он.

Она ответила после долгой паузы:

— Нет.

— Так что же…

— Что, Биббз?

— Не знаю, что и сказать, — прокричал он в трубку. — Я так рад, что опять слышу тебя… Я весь дрожу, Мэри… Я… Я не знаю… знаю только, что это ты! Ведь это ТЫ… Мэри?

— Да, Биббз!

— Мэри… Я видел тебя из окна своей комнаты… только пять раз… с того дня… когда я… с того дня. Ты была… ох, как бы выразиться? Мне показалось, что я узник, прикованный в пещере и узревший клочок чистого неба, Мэри. Мэри, ты не… позволь увидеть тебя еще раз… рядом. По-моему, мне удастся убедить тебя подарить мне прощение… ты простишь меня…

— УЖЕ простила.

— Нет… не совсем… иначе ты не сказала бы, что не хочешь меня видеть.

— Причина была иной, — очень тихо ответила она.

— Мэри, — сказал он еще более дрожащим голосом, — я не могу… НЕУЖЕЛИ всё потому… потому что… тебе было не всё равно?

Последовало молчание.

— Мэри? — хрипло позвал он. — Ты и ПРАВДА… ты позволишь мне повидаться с тобой… разрешишь?

Она опять заговорила, тише, чем прежде, он едва слышал ее, но она ответила:

— Да, Биббз… милый.

Слова звучали не из трубки… такие робкие и тихие, почти не слышные, словно сотканные из воздуха — словно бывшие воздухом.

Медленно и осторожно он повернулся — и глаза засверкали от счастья. Дверь в кабинет Шеридана была открыта.

На пороге стояла Мэри.