Бут Таркингтон – Суета и смятение (страница 39)
В ответ она лишь рассмеялась.
— Нет, — сказал он. — Не могу представить, что тебя что-то гнетет на этом свете. Думаю, поэтому ты столь добра ко мне: твоя собственная жизнь наполнена счастьем, и тебе не жалко времени, чтобы поделиться им со мной, обратив мои невзгоды в радости. Но в сутках есть несколько минут, когда я несчастен. Это случается, когда я вынужден прощаться с тобой. Каждый раз, уходя, я чувствую горе… покидая твой дом, будто окунаюсь в несчастье, в черную пропасть, словно умираю на какой-то миг, но вскоре понимаю, что грядет новый день, который закончится встречей с ТОБОЙ. И грусти как не бывало. Но сейчас мне плохо… и я должен преодолеть это. Итак, спокойной ночи. — А потом он с горечью, едва ли видной ему самому, добавил: — Как же я это ненавижу!
— Ненавидишь? — сказала она, поднимаясь, чтобы проводить его. Но он не двигался, лишь вопросительно глядел на нее.
— Мэри, у тебя глаза такие… — Он замолчал.
— Какие? — Она быстро отвернулась.
— Не знаю, просто подумалось…
— О чем?
— Не знаю… мне показалось, есть что-то такое, что я должен понять, но не понял.
Она рассмеялась и открыто встретила его вопрошающий взгляд.
— Глаза у меня довольные, — сказала она. — Я рада, что ты начинаешь скучать по мне, как только уходишь.
— Но завтра может наступить быстрее, чем другие дни, если ты ему позволишь, — произнес он.
Она наклонила голову вбок.
— Да… позволяю!
— Поход в церковь, — сказал Биббз. — Когда я иду к тебе, я словно иду в церковь!
Она проводила его до крыльца, как всегда; не сговариваясь, они создали ритуал прощания и не изменяли ему. Пока Биббз шел по двору, Мэри стояла в дверях; у калитки он оборачивался, и она махала ему рукой. Он шел дальше и на полпути к Новому дому опять смотрел назад: Мэри уже не было, но дверь оставалась открытой и в холле горела лампа. Этим девушка словно говорила ему, что никогда не закроет перед ним дом; он же мог всегда видеть, что для него, за незапертой дверью, горит дружественный свет, и если ему захочется вернуться, то он сможет это сделать. Он шел и смотрел на огонек, пока не доходил до своего двора и флигель Нового дома не вставал между ними. Открытая дверь представлялась Биббзу красивым символом ее дружбы, ее мыслей о нем, иными словами, олицетворяла саму Мэри и ее безмерную доброту.
Девушка оставила дверь открытой даже сегодня вечером, хотя ледяной дождь, смешанный со снегом, хлестал по обнаженной шее и рукам, а в русых волосах запутались крошечные белые звездочки. Он обернулся, и сердце радостно забилось, когда он увидел, что Мэри всё еще там и машет ему рукой, как будто не замечая бурана. Он пошагал дальше, а она сделала то же, что и всегда: прошла в темную комнату, что располагалась напротив той, где они провели вечер, и провожала его глазами, пока он не скрылся за поворотом. Из-за непогоды она почти ничего не видела; она смогла рассмотреть Биббза лишь однажды, когда он проходил под фонарем между особняками и оглянулся на ее дом. Затем, но не раньше, она бросила взгляд на окна верхнего этажа в доме Роскоу. Света там не было. Мэри подождала, потом ушла, закрыла входную дверь и вновь вернулась наблюдать в темноту комнаты. Чуть погодя в особняке Роскоу зажглись два окна и на одном из них опустилась штора. Мэри поежилась: уже третий вечер подряд она видела, как зажигаются те окна и опускается занавеска — сразу после ухода Биббза.
Но Биббз не взглянул в сторону дома брата. Он остановился в последний раз посмотреть на открытую дверь и, с плечами, припорошенными снегом, продолжил путь сквозь порывы ветра, спеша укрыться от него за стенами Нового дома.
Его впустил, хрипло ворча, взбудораженный Джордж, и Биббз понял, что в доме смятение и неразбериха. Из библиотеки доносились ужасные звуки: Шеридан сыпал ругательствами, его жена всхлипывала и пронзительно-высоким от необычайного волнения голосом пыталась остановить серии приглушенных взрывов — это муж в гневе настукивал перевязанной рукой по столу; затем раздался резкий и повелительный голос Гурнея: «Положите руку в перевязь! И не дергайте ее оттуда, говорю!»
— ГЛЯНЬТЕ! — выдохнул Джордж, с восторгом играющий роль вестника в столь захватывающей трагедии; на лице его застыло смертельно-мрачное выражение, и он драматическим жестом указал Биббзу на обломки: — Гляньте на энту ламидальную статую!
Посмотрев вглубь холла, Биббз увидел эпические руины, судя по всему, византийские: огромные раскрашенные фрагменты поверженного изваяния, чудовищно напоминающие настоящего человека; блистающее золотом и серебром величие, разбросанное среди варварски покалеченных пальм и наводящее на мысли о берберском поле брани. В оазисе отгремела битва — мавр главою вниз сверзился с постамента.
— Он стукнул ламидальную статую, — сообщил Джордж. — БАМ!
— Мой отец?
— Да, ср! БАМ! Ударил ее! Ваша ма гворит, беги, мол, к телефому, зови дохтура… ему, мол, кровь в голову вдарила. Он и ТЕПЕРИЧА бушует. Но чего там ужо было. Ох, мистр Биббз, не видали вы того. Дохтур его поуспокоил. БАМ! Как шарахнет! Да, ср! — Он взял пальто Биббза и протянул измятую телеграмму. — Вот, пришло, — сказал он. — Я ее подбрал, а то он ее ногами-ногами. Прчитайте, мистр Биббз… Ваша ма дала ее мне, чтоб я дал вам, когда придете.
Биббз пробежал телеграмму глазами. Она пришла из Нью-Йорка и была адресована миссис Шеридан.
Глава 26
Джордж удалился, и Биббз остался в одиночестве взирать на хаос и внимать грому проклятий. Чтобы пройти к лестнице, ему пришлось бы миновать распахнутые двери библиотеки, но он был убежден, что даже мимолетный взгляд, брошенный на него отцом, будет для того по меньшей мере невыносимым. Руководствуясь этими соображениями, он решил незаметно проскользнуть в золотопарчовую комнату, но вдруг услышал, как Шеридан шумно требует его присутствия:
— Пусть он войдет! Он же там. Я слыхал, как Джордж его впустил. Вот теперь-то вы УВИДИТЕ!
Заплаканная миссис Шеридан выглянула в холл и жестом поманила сына.
Биббз застыл на пороге библиотеки. Гурней, сидя в кресле, сматывал бинт, рядом стоял раскрытый саквояж; Шеридан мерил шагами пол, а рука его была так щедро перемотана, что напоминала небольшую боксерскую перчатку. Глаза его налились кровью, на лбу выступили капли пота, расстегнутый воротничок болтался, на правой манжете виднелись алые пятна.
— А ВОТ и наше солнышко! — возгласил он при появлении Биббза. — ВОТ он, надежда нашей семьи, моя гордость и радость! Хочу…
— Руку из перевязи не вынимать, — приказал Гурней.
Шеридан повернулся к нему и издал что-то вроде воя.
— Бога ради, да заведите вы какую-нибудь другую песню! — выкрикнул он. — Сами сказали, что пришли как врач, но будете вести себя как друг. И после этого запросто сидите и позволяете себе критиковать МЕНЯ…
— Ох, будьте благоразумны, — произнес Гурней и нарочито зевнул. — Что вы хотите услышать от Биббза?
— Расселись тут и говорите, что у меня «истерический»… «истерический» — Бог ты мой! — «припадок», заявляете, что я из-за пустяка закатываю «истерику»! Расселись и рассказываете, что забот и бед у меня не больше, чем у других. А вот теперь послушайте-ка ЭТО. Ну, слушайте! — Он нервно развернулся к сыну, притихшему в дверях: — Биббз, ты поедешь со мной в город в понедельник утром и приступишь к исполнению обязанностей управляющего двух компаний и директора, примешь долю в акционерном обществе и будешь получать хорошие деньги? Отвечай.
— Нет, папа, — негромко сказал Биббз.
Шеридан взглянул на Гурнея и вновь обратился к сыну:
— Биббз, правда ли, что ты хочешь остаться в цеху и зарабатывать девять долларов в неделю, вместо того чтобы принять мое предложение?
— Да, сэр.
— И главное. Слушайте, доктор: Биббз, что ты сделаешь, если я решу, что ты просишь за работу слишком много и не стоит тебе жить в моем доме и трудиться в моем цеху?
— Я найду другую работу, — ответил Биббз.
— Вот! Вы всё сами услышали! — прогремел Шеридан. — Слышали, что…
— Руку держим в перевязи! Да, слышал.
Шеридан нагнулся к Гурнею и завопил осипшим голосом, то и дело срывающимся в фальцет:
— Хочет стать СЛЕСАРЕМ! СЛЕСАРЕМ хочет стать! Заявил мне, что ежели в бизнес подастся, ДУМАТЬ не сможет, а ежели в слесаря — сможет ДУМАТЬ!
Он отступил на шаг, левой рукой отирая пот со лба.
— Так-то! Вот это сыночек! Теперь единственный, больше у меня не осталось! Одним им живу, — громыхал он с горечью, испепеляющей его изнутри. — Моя единственная надежда — вон то создание в дверях!
Доктор Гурней задумчиво посмотрел на смотанный им за время этой тирады бинт и кинул его в раскрытый саквояж.
— Почему бы не дать Биббзу возможность пожить своим умом? — холодно сказал он. — На вашем месте я бы не вмешивался. У вас уже ДВОЕ делом позанимались.
Челюсть Шеридана заходила ходуном, прежде чем он смог заговорить.
— Джо Гурней, — начал он, взяв себя в руки, — вы обвиняете меня в смерти моего сына Джеймса?