Bunny Munro – История очевидца иных миров (страница 49)

Как выяснилось, очень вовремя. Безликий вдруг узнал, что находится здесь не один и очень хочет избежать встречи с тем, что приближалось к нему. В памяти, из самых её глубин, всплыли слова Эйбл, любимой сестрёнки. Давным-давно она рассказала свой сон, странный и неприятный; действие происходило в месте, как теперь осознал Крейван, очень похожем на Простенок. «Демоны, они такие страшные, что ты узнаешь об их приближении гораздо раньше, чем они появляются…» Теперь, когда Фланахэн вспомнил слова сестры, он понял, что сюда идет Демон из детского кошмара Эйбл.

Поразительно, только что Крейван думал, что упадёт от изнеможения, если сделает ещё хоть один шаг. Оказалось, он сильно недооценивал возможности своего тела. Каждым нервом чувствуя приближающуюся угрозу, он не просто шёл — он мчался со всех ног, бежал так, как никогда в жизни не бегал. Прямо по курсу виднелся очередной обломок. До него оставалось… Хотя, как знать — сколько? Расстояния здесь на глаз не прикинешь, оставалось надеяться, что обломок достаточно крупный, чтобы укрыть за собой мужчину среднего телосложения.

Фланахэн вжался во что-то, напоминающее помесь большой катушки для ниток и бородавчатой ящерицы. Сейчас этот бесформенный кусок, очень может быть раньше бывший живым существом, стал его единственным и самым дорогим другом способным, как он надеялся, защитить безликого от ужаса, надвигающегося с противоположной стороны. Крейван почувствовал, как волосы его встают дыбом, словно следуя за невидимой янтарной палочкой. В животе поселился холодный липкий комок, который стремился выше и выше. По-прежнему ничего не было слышно, но Крейван, пусть и, не рискуя высунуться из своего убежища, знал, что Демон совсем рядом, может быть даже стоит позади «катушкоящерицы». От Демона исходили флюиды страшной, всепоглощающей ненависти, жажды уничтожения и презрение ко всему окружающему. Крейван, какие-то минуты назад уже подумывавший о смерти, вдруг очень захотел жить. Смерть в бою, от ножа, меча, стрелы, смерть от болезни, да даже от старости, как вот умер Старый Роуэн — всё это Фланахэн понимал и мог принять. Но медленно превращаться во что-то среднее между камнем и деревом, или быть растерзанным жуткой тварью, похожей на которую никогда не существовало в его мире — это было бы слишком…

Вдруг что-то изменилось, словно едва заметно дрогнул весь объём праха, что заполнял всё вокруг. На осознание произошедшего у Фланахэна ушла только пара секунд, но и они едва не стали роковыми: Демон «взлетел» и оказался «над» предметом, скрывавшим безликого. Тотчас же Крейван рванулся «вниз», мечтая очутиться «под» укрытием. К горлу подкатила тошнота, но цель была достигнута — он снова оказался в относительной безопасности. Липкий пот скатывался по спине, дикий холодный ужас стиснул сердце, в ушах шумно пульсировала кровь (позже, немного придя в себя, Крейван с удивлением обнаружил, что штаны его чисты и сухи). Крепко зажмурившись, он считал частые удары сердца, молясь Творцу, в которого никогда не верил. И открыл глаза он только через несколько минут после того, как исчезли последние признаки присутствия демона. С трудом оторвавшись от обломка-укрытия, Крейван повернулся к нему спиной и снова закрыл глаза. А когда открыл их, то обнаружил совсем рядом, шагах в двадцати, Прореху. Точно такая же, как и на поляне, она призывно стучала в сознании безликого, зов её был многократно сильнее, ему просто невозможно было противиться. Да и с чего бы? Разве не искал он выход, изнемогая от усталости и рискуя окончить свои дни в чреве жуткого Демона? Но вместо того, чтобы опрометью броситься к выходу из серого и непонятного Простенка, Фланахэн шёл очень медленно, изо всех сил противясь притяжению Прорехи. И хотя чувства кричали об обратном, он не мог поверить в то, что Прореха появилась вот так, вдруг, ниоткуда. Что, если это ловушка — ещё один демон, ждущий, когда Крейван сам зайдет в алчущую пасть? Но ни сил, ни воли сдерживаться уже не оставалось, последние ярды он пробежал, а, уже практически переступив порог Прорехи, подумал, что так или иначе — его жизнь в Простенке подошла к концу. Это было прекрасно!

Солнце грело совсем не по-ноябрьски. Яркие блики на серых волнах, едва заметный, свежий, но не холодный ветерок, бодрые и раздражающе радостные крики чаек — это наводило на мысль, что всё вокруг приходит в себя после зимней летаргии, а вовсе не готовится к ней. Фланагану, похоже, было безразлично это кратковременное оживление природы. Сгорбившись, он сидел на верхней площадке одной из скал, образующих «Дорогу Гигантов», и корябал ногтем отполированную водой и ветром поверхность камня. С виду, он был само спокойствие — такая большая редкость в последние дни. А вот заглянувший ему в голову, прикоснувшийся хоть чуточку к его мыслям, поморщившись, отпрянул бы прочь. На контрасте с сегодняшним солнечным днём в сознании Кревана царили пасмурные сумерки, пронизанные влажным туманом и отчаянием. Любого, мало-мальски подготовленного психолога, наблюдающего своего подопечного в течение некоторого срока, такая расслабленность, наступившая после сильнейшей депрессии, должна была бы насторожить. Довольно часто именно такие, внешне спокойные люди «случайно» падают под поезд, срываются с крыши, неосторожно подходя к краю, или тонут в ванной, «нечаянно» поранив руки. К несчастью, такого специалиста в пределах видимости не наблюдалось, а потому Фланаган был свободен в своих размышлениях и поступках.

Он уже почти решился. Сейчас, сидя на холодных камнях и подставляя лицо весеннему солнцу, он недоумевал, растерянно улыбаясь: отчего слово, прочно засевшее в голове, ещё день назад пугало его до дрожи в коленках? Слово это, поначалу колючее, холодное и воняющее тухлой рыбой, сейчас размякло, потеплело. А запах… Ну что же — человек ко всему привыкает со временем, и частный случай Кревана Фланагана совсем не исключителен. САМОУБИЙСТВО. Нет, а что тут такого, зачем прикрываться моралью, или звать врача? Вроде как всегда есть причина, подталкивающая людей к ужасным решениям. Смерть близких людей, неумение приспособиться к изменяющимся условиям, разбитое сердце, наконец, внезапный психоз на фоне обострения душевного заболевания или же вследствие злоупотребления веществами расширяющими сознание. У Кревана этого добра был целый ворох. Он расстался с Джен (ведь слова про «какое-то время» только слова, не так ли?). Попытавшись укрыться в месте, хранимом в детских воспоминаниях, он получил катарсис, но не тот, которого желал: он выяснил, что место это миф, оставшееся только в детских воспоминаниях. Наконец он разочаровался в добрых людях. Речь не о Билле Маккуине — он никогда не был добрым человеком, и, вероятно, умрёт, став жертвой собственной же пакости. Но что касается Заховича… Фланаган знал, что если садишься пить с незнакомыми людьми, то не стоит после роптать на судьбу — это жестокий мир, и инциденты, подобные его случаю, случаются сплошь и рядом. Но Эфраим пришёлся ему по душе, и оттого-то обида была стократ сильнее, чем, если бы Кревана обчистил незнакомец.

Главной же обидой на окружающую действительность было то, что совокупность неприятностей, свалившихся на него, чётко высветила сущность Фланагана: он точно являлся неудачником (ему уже тридцать пять, он живёт на съёмной квартире, у него нет семьи, он не может адекватно отвечать на внешние угрозы) без шансов на изменение сложившегося положения вещей. Какие блестящие перспективы ожидают его, даже не на горизонте, а куда ближе. Работа до старости в мелких ретейловых фирмах под началом таких же неудачников? Имитация семейной жизни с очередной подругой: без детей, без планов на будущее? И это ещё пока он в более-менее привлекательном возрасте. А потом? Одинокая старость в очередной мебелирашке или же переезд к матери на постоянное проживание? Да уж, прямо дух захватывает… Так чего же тянуть так долго, мучая и себя и окружающих?

Трудно сказать, как всё повернулось бы, находись он сейчас, к примеру, в доме матери или в своей городской квартире. Обратился бы он мыслью к такому радикальному способу решения всех своих проблем? И случайностью ли было появление мысли о сведении счётов с жизнью именно в этом месте, по слухам имеющем сакральные свойства, если верить, конечно, источникам эти слухи распространяющим? Как знать. Во всяком случае, Фланаган ни на миг не допустил вероятности помутнения собственного рассудка (хотя ещё пару дней назад был в этом уверен). Вообще, если откинуть меланхолию, накрывшую его своим чёрным покровом, он чувствовал себя очень даже неплохо. От похмелья, мучающего его после пробуждения, не осталось и следа. Ничего не болело после вчерашней стычки с Билли-bostoon’ом. Исчезли все посторонние шумы, донимавшие его всю неделю. Тут бы жить и радоваться, но Креван уже приступил к обдумыванию способа ухода из жизни.

Перебрав несколько вариантов, он счёл их либо хлопотными в исполнении (например, затруднительно бросаться под колеса автомобиля на пустынной трассе, да и исход не гарантирован), либо чрезвычайно неприятными (он всегда нервничал перед процедурой сдачи крови из пальца, куда уж там — вскрывать вены). Проще всего наглотаться таблеток. У матери точно есть какой-то запас успокоительных, найти их не составит труда. Но, во-первых, Креван не знал, достаточно ли они сильные (не хотелось бы очнуться в больнице, проваляться несколько дней под капельницей, чувствуя себя ещё большим неудачником, а в глазах окружающих видеть напускное сочувствие). Во-вторых, приняв твёрдое решение, не хотелось ещё раз встречаться с Бридой. Креван боялся, что не выдержит и пойдёт на попятную. Тем более чем дольше протянешь с выполнением задуманного, тем меньше шансов на его верный исход. Нужно что-то быстрое и надёжное. Есть море. Можно зайти в него прямо в одежде и обуви, заплыть подальше, покуда силы не выйдут, а там отдаться на волю волн… Глупо. Быстро не получится. Вода холодная, его решимости хватит на то, чтобы зайти едва ли по пояс, а там и запал пройдёт. Так что самое большее, на что можно рассчитывать в этом случае — смерть от пневмонии.