Булат Окуджава – Избранная проза (страница 86)
«Чего мне в Ясной-то надо? — снова подумал он. — Чего? Чего? Ну, я съезжу туда, а чего я? Чего мне там?.. — И вспомнил: — Ах, да граф же там, граф! А я-то думаю: чего? Граф Толстой… А чего граф? Я должен ему чего али он мне?.. Итальянца нет, черта, прощелыги, а то бы он сказал. Он знает…»
Пустое письмо повергло Шипова в полный трепет. В зыбком пламени свечей мерещились всякие страсти. Он был почти совсем трезв, но слабость сковала его, а грузный поп и Севастьянов сидели так плотно, что не хватало воздуху. А праздник продолжался. Кто-то выходил, появлялись какие-то новые, незнакомые люди, их угловатые, тени метались по стенам, длинные руки тянулись к блюдам, слышались чавканье, сопенье, смех. Дверь уже вовсе не запиралась. И Шипову вдруг захотелось подпрыгнуть, вырваться из этого душного, цепкого круга, выскочить в окно и лететь выше, выше, выше… Он приник щекой к горячему плечу отца Николая и тихо сказал:
— Батюшка, куды же выше-то? Тама — небеса одни…
На круглом лице отца Николая играли тени, и нельзя было понять, смеется он или плачет, жалея Шипова. Сквозь серебряную бороду поблескивали влажные губы, два маленьких темных внимательных зрачка будто бы сострадали.
— А вы сходите, Михаил Иваныч, в ту комнату, — сказал Севастьянов шепотом, — во-он в ту, и сами увидите-c…
— Зачем? — испугался Шипов. — Зачем это мне туда ходить?
— Ежели не верите…
— Вроде бы там и сейчас кто-то есть, — сказал поп.
— Эх, — вздохнул Севастьянов, — продам все — и в Москву…
«Верно, — подумал Шипов, — и я в Москву! Вот радость… Пущай они тут сами, без меня…»
Тут он приподнялся, заработал локтями, начал выбираться из душного круга.
— Позволь, позволь… Да позволь, се муа!.. Да подвинься…
— Куда это вы? — засмеялся поп. — Уж не в Москву ли собрались?
— В Москву, в Москву, — твердил Шипов, выбираясь. — Я вас не трогаю, и вы меня не трожьте… В Москву…
Он лез через стулья, через кресла, наступал на чьи-то ноги, отбивался от чьих-то рук, пытавшихся его удержать. Ему казалось: еще шаг — и Москва откроется перед ним, и все несчастья кончатся. Он видел перед собой широкую, теплую, мягкую Матренину постель и торопился, карабкался — скорей-скорей под пестрое одеяло, обо всем позабыть…
…Очнулся Михаил Иванович в незнакомой каморке со сводчатым потолком. Он лежал на жесткой койке. Прекрасный его костюм, вычищенный и отутюженный, аккуратно висел рядом на спинке стула. В окно было видно, что майское утро в разгаре. Голова болела. Воспоминаний не было. Возле стояли Севастьянов и мальчик в красном казакине. У Севастьянова было суровое, непроницаемое лицо, будто маска.
— В Москву собрались? — спросил он без интереса.
— Ага, — вспомнил Шипов, — в Москву, Матрена там у меня.
— Надо бы рассчитаться, — сказал Севастьянов и протянул счет.
Шипов схватил бумажку, вспомнил про ассигнации и чуть было не закричал, но едва прикоснулся к сюртуку, они захрустели успокоительно. От сердца отлегло. Скомканные бумажки посыпались на койку. Шипов засмеялся.
— Лямур?.. — И принялся считать.
Но сколько он ни считал, как ни пересчитывал, не хватало сорока рублей.
— Не знаю-с, — сказал хозяин и отворотился, — сами гуляли-с…
Шипов засуетился, вновь расправил все бумажки, разгладил их, отогнул загнутые уголки, но денег не прибавлялось.
— Может, я из Москвы пришлю?
— Не знаю-с, — сказал Севастьянов, — нам это ни к чему-с. Извольте платить.
— Может, гарнитуром не побрезгуете? — спросил Шипов, кивая на панталоны цвета беж и коричневый сюртук из альпага, обшитый по бортам шелковою тесьмою.
— Ладно, — вздохнул хозяин, — посчитаем-с.
— Цилиндр там, в нумере…
— Посчитаем-с. — И приказал мальчику в красном казакине. — А ну, слетай живо…
Мальчик улетел.
— Больше ничего нет, — сказал Шипов.
— Ой ли?
— Пальто гороховое?
— Пойдет-с…
— Ну, будя?
— В расчете-с…
И вот Михаил Иванович облачился в старую свою одежду и пошел к выходу. Хозяин проводил его до дверей и на прощанье сунул ему в руку полтинник.
— Мерси, — сказал Шипов и побрел в сторону Москвы.
10
…сохранять полное спокойствие. Ничего еще не известно с достоверностью. Полковник Муратов — фигура увлекающаяся, я его хорошо знаю. Теперь не время Для вздохов и восклицаний. Не могу вспомнить, Милостивый Государь, как родилась идея с этим агентом. С несомненностью помню, что выдвинули его у вас, в Москве, расхвалили, приукрасили, вознесли. Кто он такой? Откуда? Почему надо было ему доверять столь важное дело?