Булат Окуджава – Избранная проза (страница 62)

— Есть различные способы влиять на правительство, — отвечает он загадочно. — Более сильные способы…

Эге, думаю, попался голубчик! Но спугнуть нельзя. Уж как мне хотелось, Мишель, его порастрясти, но потом думаю: все равно он мой.

— Лично я, ваше сиятельство, иных мер и не представляю. Да и что это может быть? Нет, нет, решительно ничего быть не может…..

Вижу, он устал. А я хоть бы что, готов еще вертеться сколько угодно. Но пора и честь знать. Одеваемся. Он говорит:

— Прошу вас, господин Гирос, холодного шампанского. Я угощаю.

Переходим в буфетную. Ковры, Мишель, кругом ковры, кресла, вазы с цветами, лакей в ливрее. Хорошо, тепло… Графу я нравлюсь, это сразу видно.

— Отчего же вы угощаете? — говорю. — Уж лучше я. Для меня большая честь угостить вас… Мне ведь ничего не стоит… — А сам думаю: на черта я ввязываюсь, когда у самого ни копеечки? Хорош я буду, да и Мишель хорош — пожалел мне денег. Теперь опозорюсь — и конец.

Но слава богу, граф человек благородный, от своего отступать и не намерен.

— Нет, — говорит, — как же так? Это для меня большая честь угощать вас, как совершенного мастера…

Сидим, пьем, я редечкой закусываю… Попили, отдохнули, одеваемся, выходим. Граф — в карету.

— А ваша где? — спрашивает.

— Да я отпустил, граф…

— Может, сядете со мной? Мне будет приятно.

— Премного благодарен. Я, знаете, после гимнастики люблю пройтись…

И укатил.

— Ну и что? — спросил Шипов. — Что же дальше?

— Приглашал в гости…

— Когда?

— Да когда захочу. «Заходите в любое время, говорит, всегда буду рад. А то мне скучно».

«Хват!» — подумал Михаил Иванович с насмешкой, а сам все ждал вопроса от компаньона: а как, мол, он, Шипов, устроил свои дела? Но Гирос, возбужденный собственным рассказом, и не пытался расспрашивать, а Шипов на рожон не лез. Считая, что начало положено и что перспективы весьма радужны, они решили поужинать, благо прогулка разгуляла аппетит.

И вот они завернули в первый же трактир, спросили себе водки, кислых щей, вареного судака. Разлили, чокнулись.

— Ну, с богом.

— С богом, с богом, Амадеюшка. Ля фуршет полный. Теперь завтра пораньше и забеги к нему, компрене…

Постепенно все входило в свою колею, налаживалось. Этот Гирос волшебный мужик, думал, хмелея, Шипов, Так это он все прикидывался, так все в дурачка играл, зубы белые показывал, а вот тебе и зубы, гляди-ка!

К полночи они совсем порастряслись. Денег не оставалось. Нос у господина Гироса удлинился, налился, еще сильнее полиловел, и Шипову казалось время от времени, что компаньон придерживает нос руками, чтобы не слишком отвисал. На хмельную голову легче почему-то думалось, и Михаил Иванович рассуждал о том, что теперь ему, при таком-то компаньоне, и вовсе без надобности наниматься в нумерные.

Проснулись они поутру на полу в комнате Гироса. Спали в обнимку прямо на досках.

— Ну, Мишель, — захохотал Гирос, — удружил ты! Все косточки болят… А я привык в постельке, в постельке, черт возьми, спать, в постельке!

Он выбежал куда-то, вернулся снова, утирая с губ молоко.

— Ох, ну, теперь, кажется, можно жить, и дворняга от молочка не отказывается…

— Откуда ж молоко, мон шер? — спросил Шипов.

— Это, видишь ли, хозяйка, старуха несчастная, выдает мне кружку молока на день — и ни капли больше. Стерва!

— Вот бы ты мне полкружечки и принес бы, тре жоли… Ну?

— Да было-то всего полкружки, — сказал Гирос.

Шипов посмотрел в его улыбающееся лицо, в черные большие, добрые глаза, в которых вдруг промелькнул маленький огонек недоумения, и отворотился, махнув рукой.

— Ну, Мишель, — засмеялся Гирос, — побойся бога. Или ты поверил? Я дую черт знает что, а он верит! Да какое же это, к черту, молоко, когда вода! Вода, брат, вода. Ну, хочешь, налью тебе воды?

Он говорил так уверенно, с такой страстью и даже отчаянием, что Шипову стало стыдно, и он поверил, и захотелось воды, простой холодной воды — унять пожар души и тела.

Гирос тем временем сел на стул и уставился в окно. Раннее утро играло на его лице, но глаза компаньона были печальны и тусклы, а губы горько изогнулись. Большой лиловый нос тянулся книзу, а нечесаные блестящие черные волоса свисали на лоб. Как будто и не он хохотал минуту назад, такая скорбь была во всем его облике.

— Пора собираться, — сказал Шипов. — Пора в гости к их сиятельству.

Гирос встрепенулся, вскочил, откинул волосы со лба. Лицо его снова играло, сочные губы, словно маленькие красные змейки, удерживали готовую вырваться улыбку, в глазах разгорался огонек.

— Пошла легавая по следу!.. Нет, что ни говори, Мишель, а я тонко с ним обошелся! А уж сегодня ему несдобровать. Сегодня я вытяну из него душу. Ты, кстати, можешь быть спокоен. За меня ты можешь быть спокоен. Ты убедился, что я могу…

«Сейчас спросит про меня, — съежился Шипов. — Как я в нумерные попал…»

Но Гирос и на этот раз ни о чем не спросил.

Приведя себя в порядок, они отправились к гостинице «Шевалье», где приговоренный граф ждал с нетерпением своего нового знакомца.

Любо-дорого было смотреть, как они шли по Большой Дмитровской, два наших следопыта. Один — высокий, черноволосый, в черном пальто, из-под которого показывались узкие, по новой моде, серые панталоны, в клетчатом картузе; другой — пониже ростом, в гороховом пальто и в черном котелке. Возле дома Пуаре они приостановились, потоптались у подъезда, поговорили о чем-то и. пошли к Газетному переулку.

Гостиница «Шевалье» встретила их шумом, криками, конским ржанием. У крыльца стояло несколько возков, саней, из которых выходили богато одетые люди, и швейцар помогал заносить вещи, и гостиничные мальчики крутились тут же, хватая то корзины, то баулы, то чемоданы, и кучера задавали лошадям овса, — видимо, приехало большое семейство. Часть господ была уже внутри здания, а несколько молодых- горничных метались среди экипажей с распоряжениями мужикам, что взять сначала, а что потом. И уж такие они были хорошенькие, такие тонкие и славные, так прелестно и со вкусом одеты, что, наверно, уж очень хороши были их господа.

Девицы тотчас заметили, что они произвели впечатление, стали пуще распоряжаться, звонче кричать, да ко всему еще и смеяться. Они, конечно, смеялись не над Шиповым, ибо он выглядел в их глазах довольно симпатичным со своими соломенными бакенбардами и зелеными глазами, а смеялись они просто от молодости и потому, что увидели в этих зеленых глазах восторг и это им было приятно.

Когда же Шипов опомнился, Гироса рядом не было. Видимо, компаньон уже пил с графом утренний кофей.

Тут Михаил Иванович несколько заметался, сконфузился: надо было либо уходить прочь и, как уж повелось, все предоставить находчивому Гиросу, либо наниматься в нумерные, как было обговорено. Но судьба распорядилась по-своему. Дело в том, что одна из горничных, а именно смуглая, черноглазая и красногубая, все чаще и чаще взглядывала на остолбеневшего Шипова и вдруг крикнула другой, той, что посветлее:

— А барин-то на тебя ведь глядит!

— Уж и на меня! — откликнулась светленькая. — На тебя, на тебя…

— А барин-то душенька!

— Московский, — засмеялась светленькая. — А ты у них спроси: может, они потеряли чего?

«Ах, холеры! — изумился Шипов. — Никакой скромности. Бойкие, уточки».

— Вы чего ищете-то? — спросила черненькая. — Высматриваете чего?

— Бонжур, — сказал Шипов и приподнял котелок. — Больно ты бойкая. А не боишься, как я тебя вечерком встречу, а? А ведь у нас с тобой может вполне тре жоли получиться… Не боишься?

— Ой, — вскрикнула светленькая и залилась смехом — Ну и Москва!

А у черненькой даже сквозь смуглоту пробился румянец.

— Вы бы вон баульчик поднесли, что ли, — сказала она, смеясь.

Шипов тут же очутился рядом, словно перелетел по воздуху.

— А что нам за это?

— Да несите уж, — сказала светленькая.

Он мигнул ей и так легко помчался с тяжелым баулом на плече по лестнице, по ковру, на второй этаж. Там кто-то велел свалить баул в общую кучу вещей, громоздившихся перед дверью в нумер, и Михаил Иванович, сгорая от нетерпения, заторопился вниз, Занятый мыслями о черненькой красотке, он и не заметил, как из-за колонны высунулось чье-то круглое внимательное лицо.

Вещей в санях оставалось совсем немного.

— А что нам за это будет? — снова спросил Шипов.

— А вот еще сундучок снесите, — засмеялась черненькая. — Ай устали?