Булат Окуджава – Избранная проза (страница 103)

Но вернемся, однако, к нашему герою. Хотя, по свидетельству автора, фамилия его выбрана «первая попавшаяся», — выбор этот не представляется мне таким уж случайным. Я имею в виду даже не то, что Б. Окуджава безусловно помнил о существовании в истории русской литературы поэта Ивана Мятлева. Здесь — быть может, и подсознательно — автор поддался воздействию другого фактора: в самом звучании выбранной фамилии словно бы ощущается натура героя — не столько мятежная, сколько мятущаяся, смятенная. В романе не только показывается, но и впрямую отмечается «вечное и неисцелимое смятение Мятлева» (подчеркнуто мною. — Б. X.). Откуда оно? Врожденная черта малодушного характера? Да нет же! Прежде, в сражениях на Кавказе, молодой Мятлев отнюдь не был ни малодушным, ни «смятенным». Да и в финале своей неудавшейся затеи с похищением Лавинии, находясь уже под стражей и следствием, он вовсе не малодушен, когда принимает всю вину на одного себя.

Что-то надломило эту душу. Но что? Разгром декабристов? Гибель Лермонтова?.. В романе есть обильная пища для предположений, но нет того готового ответа, которые принято помещать в конце школьных задачников и которые, как известно, не обязательны в произведениях литературы художественной.

Так или иначе, а ясно одно: натура героя еще не сломлена, но уже надломлена. В этом нельзя его винить, можно лишь сочувствовать. И в этом трагедия тех, кому он искренне стремится протянуть руку помощи. Стремление, кстати, весьма характерное для Мятлева и в чем-то роднящее его с бессмертным идальго. И уж никак не характерное для «лишних людей». Таков неоднозначный характер нашего героя. Еще не раздробленное «стекло», но и не выкованный «булат», хотя «тяжкий млат» уже нанес не один свой удар…

Да, князь поначалу не в силах был отказать себе. в удовольствиях, не имеющих ничего общего с «равнодушием к жизни и ее наслаждениям». Но в то же время и в конечном счете он — просветленный истинной любовью — готов отказать себе во всем, даже в самой жизни, только бы вызволить из беды Лавинию, под влиянием которой проявляются лучшие качества его души. И не просто проявляются, но также оказывают известное воздействие на других людей.

Да, он знает свои слабости и желал бы от них избавиться, он клянет себя и «беспомощно барахтается», не имея достаточно сил, чтобы противостоять злу. Он не бросит перчатку самодержавию как таковому, не пойдет по пути декабристов, память о которых, вне сомнений, дорога ему. Но — при всем неравенстве сил — он все же не страшится вступить в единоборство с августейшей особой, чтобы вырвать из всемогущих царских рук бедную Лавинию, чтобы не допустить еще одной жертвы. В конечном счете он терпит поражение. Потому что не умеет бороться профессионально (отсюда и название романа — «Путешествие дилетантов»). И слишком несоизмеримы возможности противоборствующих сторон. Но сама по себе дерзновенная попытка героя поступить по велению совести и доброго чувства, спору нет, заслуживает уважения и одобрения — как живой укор бездушному и безнравственному прагматизму.

Нравственным антиподом и антагонистом главного героя выведен в романе Николай I — этот ханжа-растлитель. Некоторых читателей, насколько мне известно, смущают вставные главы, где сей образчик деспота вдруг предстает в облике этакого доброго дедушки-семьянина. Но нельзя же не замечать, что в конце концов автор с достаточной убедительностью показывает зловещую роль самодержца в судьбе бедных героев, в их незаслуженных страданиях. Нельзя не замечать, что с первых и до последних страниц романа четко и недвусмысленно проявлено принципиальное авторское отношение к личности царя и его деяниям, ко всему «воздуху империи», к выпестованным царем «шпионам по любительству», ко всему российскому самодержавию с его «смесью необразованности с самоуверенностью». Это отношение достаточно определенно проявилось, в частности, в преисполненном горячей публицистической страстности монологе о «микробе холопства». В этом смысле роман «Путешествие дилетантов» является продолжением и развитием темы, затронутой в «Бедном Авросимове» и в «Похождениях Шипова».

Вспомним, кстати, что в «Севастопольской страде» тоже изображен был стареющий Николай I, тоже — в семейном кругу. Но у С. Н. Сергеева-Ценского за зловещим обликом жестокого самодержца проглядывает недужный старик, а у Б. Окуджавы — наоборот — за недужным стариком угадывается зловещая фигура жестокого самодержца. Аналогичный прием был, между прочим, применен недавно Владиславом Бахревским при изображении другого не менее мрачного представителя той же династии — Александра III — в исторической повести «Морозовская стачка», где царь также показан через призму его семейных привязанностей и «человеческих слабостей». Конечно, куда как страшен злодей с физиономией Медузы Горгоны. Но разве не страшнее, не опаснее во сто крат злодей, когда предстает ои под располагающей человекообразной личиной?

Без вставных глав о Николае I было бы утеряно многое чрезвычайно важное для лучшего понимания авторского замысла, для более верного понимания героя. Вот уж поистине «из песни слова не выкинешь»! Так, например, без первой вставной главы остались бы не осмысленными в полной мере исчезновение многострадальной Александрины, метаморфозы «господина ван Шонховена», их значение в судьбе Мятлева.

Обаятельный «господин ван Шонховен», то бишь неподражаемая Лавиния, с ее трогательными мистификациями и независимыми суждениями, этот маленький, но такой яркий лучик света, отчаянно не желающий гаснуть в окружающем его темном царстве, — на мой взгляд, один из прекраснейших женских образов в нашей литературе, серьезное творческое достижение Б. Окуджавы. Трудно даже представить себе роман «Путешествие дилетантов» без этого образа…

Не только в широкой читательской аудитории, но и в узкой профессиональной среде мне не раз доводилось слышать упреки в адрес стиля нового романа и всей ретроспективной прозы Б. Окуджавы. Одни упрекали автора в излишней модернизации, другие — наоборот — в чрезмерной стилизации, архаичности. Думается, главное все же — в соответствии общего настроя речи и мышления героев, в соответствии их взглядов и поступков тому либо иному историческому отрезку времени и авторскому замыслу. Лично мне, не скрою, импонируют стилистические особенности прозы Б. Окуджавы. Быть может, сказывается некоторая субъективная ностальгия по тому сформировавшемуся еще в XIX веке русскому литературному языку, который — я убежден — вполне способен ужиться с эпохой НТР, обогащая ее эстетически и нравственно, не модернизируясь ни в урбанистический сленг, ни в псевдонародную архаику, естественно вписываясь в прогрессирующее стилевое разнообразие нашей прозы.

Когда я говорил выше о связи нашей прозы о былом с решением задач современности и заботой о грядущем, я имел в виду прежде всего нравственно-воспитательную функцию советской литературы. Не лобовые назидания, не указующий авторский перст. Ведь роман или повесть — не «Наставление по стрелковому делу», где точно предписано, которой рукой — правой или левой — что и как делать в каждом конкретном случае. Речь идет о воздействии на разум и душу читателя специфическими средствами литературы художественной. Разумеется, при условии, что принципиальная позиция самого художника, его неравнодушие к проблемам жизни общества так или иначе проявятся с достаточной четкостью. Это — непременное обстоятельство, без которого не может быть и речи о самобытном литературном явлении. В стихотворных и прозаических произведениях Б. Окуджавы авторская позиция проявлена четко и недвусмысленно. Так же, как и в его непосредственных высказываниях, одно из которых мне особенно импонирует: «Нельзя строить свое благополучие на неблагополучии других».

Вряд ли требуют дополнительного разъяснения и комментирования широко известные заключительные строки из его «Сентиментального марша»:

«Но если вдруг когда-нибудь мне уберечься не удастся, какое новое сраженье ни покачнуло б шар земной, я все равно паду на той, на той далекой, на гражданской и комиссары в пыльных шлемах склонятся молча надо мной».

Вот оно — символизированное кредо художника — в воспетом км незабываемом образе легендарных комиссаров-шлемоносцев. Именно здесь — исток характеристики поколения, о котором этот писатель очень верно сказал: «Служение общественным интересам было для нас более потребностью, чем обязанностью». На таких нравственных и социальных принципах зиждется творчество Булата Окуджавы — поэта, пришедшего в нашу прозу.

A. Адамович, Я. Брыль и В. Колесник — Я из огненной деревни… Перевод с белорусского.

Ч. Айтматов — Ранние журавли. Повести.

Ч. Амирэджиби — Дата Туташхиа. Роман. Перевод с грузинского.

Ю. Бондарев — Берег. Роман. Повесть.

B. Быков — Дожить до рассвета. Повести.

А. Бэл — Голос зовущего. Романы. Перевод с латышского.

C. Дангулов — Кузнецкий мост. Роман. Книга 2-я.

Р. Иванычук— Возвращение. Роман. Новеллы. Перевод с украинского.

А. Кекильбаев — Баллады забытых лет. Роман. Повести. Перевод с казахского.

Ю. Нагибин — Царскосельское утро. Повести. Рассказы.

Б. Окуджава — Избранная проза.

М. Симашко— Маздак. Повести Черных и Красных Песков.