Букер Вашингтон – Восставая из рабства. История свободы, рассказанная бывшим рабом (страница 29)

Пока я оставался в неволе, нельзя было и помыслить о том, чтобы посещать школу. Однако пару раз мне удавалось приблизиться к ее дверям в компании какой-нибудь молодой госпожи, которой я помогал донести книги. В моей памяти осталась картинка: несколько десятков мальчиков и девочек в классе заняты учебой. Это произвело на меня неизгладимое впечатление. У меня сформировалось четкое убеждение в том, что учиться в школе – наивысшее счастье и великая удача.

Первое осознание того, что мы рабы, пришло ко мне одним ранним утром. Тогда меня разбудила мать. Она стояла на коленях и горячо молилась о том, чтобы Линкольн и его армия победили и однажды она и ее дети стали свободными. Если честно, я никогда не мог понять, как рабы южных штатов, не знавшие грамоты и не имевшие доступа к газетам, умели так точно и быстро информировать друг друга о происходивших политических событиях. С того времени как Гаррисон, Лавджой и другие начали агитировать за отмену рабства, по всему Югу с невероятной скоростью начали распространяться последние новости. Накануне и во время Гражданской войны я был еще ребенком, однако мне не раз приходилось слышать о событиях, происходивших в стране. Разговоры между матерью и другими знакомыми с плантации велись шепотом по вечерам. Содержание этих бесед явно свидетельствовало о том, что они прекрасно ориентировались в ситуации и следили за ходом событий благодаря сарафанному радио.

Во время предвыборной кампании рабы на нашей плантации главным кандидатом считали Линкольна. Когда началась война между Севером и Югом, каждый невольник понимал, что главным камнем преткновения между противниками является вопрос о рабстве. Поразительно, если учесть, что наша плантация располагалась в ужасной глуши, за много миль от железной дороги или крупных городов, где выходили ежедневные газеты. Даже самые невежественные рабы, жившие на удаленных территориях, верили, что в случае победы северян их ждет свобода. За успехами федеральной армии и за каждым поражением войск Конфедерации следили с самым напряженным интересом. Часто невольники узнавали о результатах великих сражений раньше, чем белые люди. Эти новости обычно получали от цветных, которых посылали на почту за корреспонденцией. В нашем случае почтовое отделение находилось примерно в трех милях от плантации, и корреспонденция приходила один или два раза в неделю. Человек, которого посылали на почту, задерживался там на какое-то время, чтобы уловить суть разговора белых, собиравшихся возле отделения. Они всегда обсуждали там последние новости. Разносчик газет по возвращении домой забегал к нам, чтобы доложить последние известия, так что в «большом доме», как обычно называли господское жилище, узнавали обо всем лишь из вторых рук.

Я не помню ни одного случая в моем детстве или юности, когда вся наша семья садилась за стол, просила божьего благословения и приступала к трапезе так, как это принято в цивилизованном мире. На плантации в Вирджинии, да и позже, детям давали еду так же, как и бессловесным животным: ломоть хлеба здесь и кусок мяса там. Иногда это была чашка молока, а иногда – картофелина. Иногда мы ели из котелка или со сковороды, а порой использовали жестяные тарелки, которые держали на коленях. Ни о каких столовых приборах не шло и речи. Мы использовали лишь руки, для того чтобы поддерживать миску с едой.

Когда я немного подрос, меня обязали присутствовать в большом доме во время трапез и отгонять от стола мух с помощью бумажного опахала. Естественно, бо́льшая часть разговоров касалась тем свободы и войны. Я жадно впитывал в себя эти беседы белых людей. Помню, однажды я увидел, как мои молодые хозяйки и их подруги едят имбирные пряники. В то время это казалось мне самой соблазнительной и желанной пищей, которую я когда-либо видел; и тогда я решил, что если когда-нибудь стану свободным, то вершина моих амбиций будет достигнута в тот момент, когда я смогу покупать себе такие пряники каждый день.

Конечно, по мере того как война затягивалась, белые люди начинали испытывать трудности с продовольствием. Думаю, рабы страдали от этих лишений в меньшей степени, так как они питались кукурузным хлебом и свининой, а их можно было раздобыть на плантации. Кофе, чай, сахар и другие продукты, к которым привыкли белые, нельзя было получить тем же путем, и их доставка в условиях военного времени зачастую становилась невозможной. Белые пытались найти выход из положения: для приготовления кофе использовали высушенную кукурузу, а вместо сахара брали черную патоку. Часто не находилось ничего, чтобы подсластить так называемый кофе или чай.

Моя первая пара обуви, которую я помню, была деревянной. Сверху ботинки обтягивались грубой кожей, а подошва изготавливалась из дерева. При ходьбе башмаки издавали страшный шум, кроме того, они были чудовищно неудобными, так как не поддавались естественному давлению стопы. Человек в них выглядел ужасно неуклюжим.

Однако самым тяжелым испытанием, через которое мне пришлось пройти, была льняная рубашка. В той части Вирджинии, где я жил, было принято использовать лен в качестве одежды для рабов. Полотно, из которого шили нашу одежду, делалось из самых дешевых и грубых обрезков. Я с трудом могу представить себе бо́льшую пытку, за исключением, возможно, вырывания зубов, чем облачиться в новую льняную рубаху. Представьте, что в вашу плоть вонзается дюжина деревянных заноз и сотня булавок. До сих пор я отчетливо помню те мучительные ощущения, которые я испытывал, надевая одну из этих роб. Учитывая, что детская кожа мягкая и нежная, боль мальчика-раба была намного страшнее, чем та, что испытывали взрослые, натягивая такую одежду. Однако выбора у меня не было. Я должен был или носить льняную рубаху, или ходить нагишом. Пожалуй, если бы мне все же разрешили выбирать, я бы предпочел второе. Мой брат Джон, который на несколько лет старше, совершил один из самых великодушных поступков, из тех, что только мог сделать один раб для другого. Несколько раз он соглашался надеть мою новую рубашку и поносить ее несколько дней, пока она не «притрется».

Из всего вышесказанного напрашивается вывод о том, что представители моей расы ненавидели белых, ведь их победа в войне означала бы, что мы до конца дней будем вынуждены оставаться рабами. Однако на нашей плантации ничего подобного не происходило. Отмечу, что в большинстве мест, где к рабам относились хоть сколько-нибудь прилично, белых господ вовсе не ненавидели. Во время Гражданской войны один из моих молодых хозяев был убит, а двое других – тяжело ранены. Помню всеобщее чувство скорби, которое охватило нас, когда мы услышали о смерти массы Билли. Это не было притворством. Кто-то нянчил массу Билли, кто-то играл с ним, когда он был ребенком. Масса Билли молил пощадить рабов, если надсмотрщик или хозяин избивал их за какую-то провинность. Скорбь в невольничьей деревне уступала по своей глубине лишь горю в большом доме. Когда оставшихся в живых молодых хозяев привезли домой, многие рабы от души выражали свое сочувствие. Все старались помочь хоть в чем-то. Были те, кто очень хотел ухаживать за ранеными хозяевами и вызывался дежурить у их постели по ночам. Чуткость и сострадание были результатом доброго отношения к невольникам. Когда белые мужчины уходили на войну, рабы оставались оберегать их женщин и детей. Считалось почетным быть избранным на роль защитника большого дома. Если бы кто-то захотел причинить вред молодой или старой госпоже, ему бы пришлось для начала убить раба. Не думаю, что это где-то по достоинству оценено, но редко когда представители моей расы предавали особое доверие хозяев.

Темнокожие, как правило, не испытывали ненависти к белым. Я знаю много случаев, когда они нежно заботились о своих бывших хозяевах и хозяйках, которые по какой-то причине после войны оказались в нужде. Мне известны истории, когда рабы годами содержали своих бывших господ. Помнится, на большой южной плантации молодой белый человек, сын бывшего владельца поместья, обнищал и опустился по причине пьянства. Несмотря на собственную бедность, цветные с этой плантации в течение многих лет снабжали его всем жизненно необходимым. Один посылал ему кофе или сахар, другой – немного мяса, и так далее.

Как я уже говорил, представитель моей расы нечасто предавал оказанное ему особое доверие. Расскажу случай, произошедший с бывшим рабом из Вирджинии, которого я встретил недавно в маленьком городке штата Огайо. Я узнал, что за два или три года до Прокламации об освобождении рабов этот человек заключил со своим хозяином договор. Согласно контракту, раб мог купить себе свободу в рассрочку. Он мог работать, где только пожелает, ежегодно выплачивая хозяину определенную сумму. Обнаружив, что в Огайо ему удастся лучше заработать, он отправился туда. После того как в силу вступила Прокламация, раб был все еще должен своему господину около трехсот долларов. Несмотря на то что закон освободил его от любых обязательств перед хозяином, темнокожий прошел несколько десятков километров, чтобы лично вручить оставшуюся часть долга. В разговоре со мной этот человек признался, что, хотя ему и не обязательно было выплачивать долг, он не привык нарушать данное им слово.