Буало-Нарсежак – В тесном кругу (страница 6)

— Я сам их опробовал. Ручаюсь, что эти лыжи благодаря еще секретному материалу скользящей поверхности… слушайте, даю слово… совершат революцию. Понимаете, к чему я клоню?

Явно воодушевленный Галуа тем не менее из осторожности молчит. Я — сама сердечность, сама благожелательность — подливаю вина в его бокал.

— Мадам Комбаз, извините ее, не смогла прийти. Она была бы счастлива, если бы вы согласились дать нам ваше экспертное заключение. От вас требуется простая консультация и, разумеется, не бесплатно.

— Из–за своей лодыжки я еще инвалид и никак не представляю себя в роли испытателя, — смеясь, отвечает Галуа.

Здесь я вынужден перестать писать, так трясется моя рука. Быстро принимаю с водой чудодейственное лекарство. Через несколько минут чувствую, что паника утихает. Как странно, но на протяжении этого дня у меня не было ни малейшего ощущения, что я переживаю исключительные минуты.

Галуа смеется, он отказывается только для проформы. Я настаиваю.

— Если вы согласны (а вы уже согласны, не так ли?), вас отвезут в Изола без излишней огласки. Никто вас не увидит, вы сами выберете удобное время, сами будете распоряжаться собой. Но одно условие: если кто–нибудь случайно заинтересуется лыжами, скажете, что это обычные лыжи «комбаз», они есть в продаже. С самым естественным видом, как что–то само собой разумеющееся. И до возвращения храните молчание.

— Ого! — смеется Галуа. — Какая таинственность! Я искренне хочу, чтобы этот новый материал действительно оказался высококачественным, но тем не менее это всего лишь лыжи.

— Хорошо, хорошо. Сначала испытайте, а потом будем решать. Если вы согласны, мадам Комбаз предложит вам… но здесь я умолкаю.

У Галуа крупная голова с резкими чертами обветренного лица спортсмена, проводящего много времени на воздухе. Он не привык торговаться и внезапно становится серьезным.

— А вы не водите меня за нос? — отдергивает он руку, готовую скрепить сделку.

— Повторяю, вы будете приятно удивлены.

Галуа молча пожимает мне руку. Соглашение заключено.

— Через три дня, — предлагаю я, — идет?

— Прекрасно.

— Вы поедете с инженером фабрики Лангонем.

— Я его знаю.

— Само собой, если захотите остаться там и покататься, ради Бога.

— Спасибо.

— Надеюсь, со сборной Франции никаких проблем?

— Никаких, все знают, что я в отпуске.

— Прекрасно. Позвоните мадам Комбаз и Лангоню для уточнения деталей. Я счастлив, дорогой Галуа.,

Я взаправду был счастлив и чувствовал необыкновенную легкость, когда поднимался к себе. Сразу же позвонил Берте, она выслушала хорошую новость, не высказав особого восторга.

— Что–нибудь случилось? — спросил я.

— Ещё спрашиваешь. Конечно, Эвелина. Мы только что сильно поцапались.

— А что такое? Она у тебя?

— Пока еще не съехала, но дело к этому идет.

— Она ночевала дома?

— Конечно, что это тебе взбрело в голову, мой дорогой Жорж.

Этот идиот Массомбр заставил меня подумать, что… Но я так обрадовался, что замолчал, чтобы не выдать себя…

— Алло! Жорж, ты меня слушаешь? Она поссорилась. со своим дружком. Я никогда не видала ее в таком состоянии. Они окончательно порвали отношения, если я правильно поняла. Или, скорее, он ее оставил.

— Ну, не так уж все страшно.

Я сказал это от всего сердца. Понимал, что через несколько секунд буду страдать, но в этот момент улыбался про себя. Берта, напротив, взорвалась.

— Как не страшно? Я бы хотела, чтобы ты все это слышал. Все из–за меня. Если бы я не развелась, если бы больше занималась ею, вместо того чтобы играть в председателя совета директоров. Из–за меня и ее отца с ней никто не дружит. Теперь она решила искать работу, взвалить на себя воз, как она говорит. И оскорбления, и слезы… Никто ее не любит, кроме, может быть, Жоржа.

— Правда?

— Уверяю тебя, я ничего не выдумываю. В общем, она позвонит тебе, потому что я сказала о твоем предложении, и она, я думаю, его примет. Она, конечно, с приветом, но понимает, что так просто квартиру не найдет. И чем она будет за нее платить? Да, с ней не соскучишься. Постарайся сделать удивленный вид, ты ничего не знаешь, я тебе ничего не говорила. Держи меня в курсе. Милый Жорж, в Пор–Гримо было так хорошо!

Берта повесила трубку, я сидел оглушенный. Потом поднялся в комнату, куда хотел поселить Эвелину. Я вышел из возраста, когда прыгают от счастья, но щелкал пальцами, как кастаньетами, в такт бравурному мотиву, бушевавшему во мне. К черту высокого блондина, Эвелина будет только моей! Комната была чистой, но пахла запустением. Я распахнул окно. Надо сменить белье на кровати и немного побрызгать освежителем воздуха.

Радиатор грел хорошо. На кранах умывальника отложилась накипь, но это неважно, уступлю Эвелине свою ванную. В лихорадочном волнении я бессмысленно бродил по комнате направо, налево. Цветы! Где была моя голова? Непременно нужны цветы. К счастью, мадам Лопез, моя прислуга, должна скоро прийти.

Я спустился в кабинет и начал составлять список необходимых покупок, но скоро прекратил. Я просто скажу мадам Лопез: «Я жду молодую родственницу, она поселится на четвертом этаже, займитесь всем необходимым, вы лучше справитесь».

Телефонный звонок. Эвелина? Нет, Лангонь. Зачем нужно меня дергать, чтобы сказать, что все согласны: Галуа, сам Лангонь, хозяин гостиницы. Присоединюсь ли я к ним? Ни в коем случае. Я не стану разлучаться с Эвелиной ради того, чтобы любоваться геройством Галуа. Извините меня, дорогой Лангонь, у меня назначено слишком много встреч. Стоит заснять спуски Галуа на кинопленку. Превосходная идея. А теперь оставьте меня в покое, что звучит так: «Желаю успеха, дорогой друг».

Часы бьют три. Вот только придет ли она, с ее–то непостоянством? Когда–то мне приходилось ждать женщин. У меня огромный опыт хождения взад–вперед по тротуарам, по залам ожидания, под дождем и под палящим солнцем, от одной двери к другой. Томительные часы у Берты, которая бросала мне время от времени: «Я буду через минуту, моя радость». Но на этот раз — ничего похожего, время просто остановилось. Читать? Нет. Курить? Нет. Ни сидеть, ни ходить, ни спать, ничего. Я дошел до предела, а было еще только три часа.

Явилась мадам Лопез. Уже издали слышны звуки, которые может издавать только она. Откуда, например, у нее одышка, если она поднимается на лифте?

— Мсье, с вами хочет поговорить молодая дама.

Одним прыжком я оказываюсь на лестничной площадке. О чудо! Эвелина стоит там, чемоданчик у ног, вид как у коммивояжера, который боится, что его выдворят. Я хватаю чемодан.

— Входи, девочка моя.

Она скромно целует меня в обе щеки.

— Ты рад мне, Жорж?

— Еще бы, — бормочу я, — а как ты думаешь? Я… Входи, не стой там.

Зову мадам Лопез.

— Мадлена, пожалуйста, она поселится в голубой комнате.

Подталкиваю Эвелину в гостиную.

— Садись. Тебе что–нибудь нужно? Чашечку кофе?

Она падает в кресло, затылок откинут на спинку, ноги расставлены, уже как у себя дома.

— Какой ты милый, Жорж. Я взяла такси, моя тачка сломалась. Ты не поверишь, я смертельно устала. Вечные скандалы с матерью… Она тебе говорила?

— Да, да. Все устроено.

Эвелина медленно расстегивает старый пестрый плащ. На ней какой–то странный наряд, все полосатое: пуловер, юбка, шаль с позвякивающими стеклянными украшениями. Она похудела, кое–как причесана, небрежный макияж. И, как всегда, восхитительна.

Я наклонился над ней.

— Нет, не задавай мне никаких вопросов. Ты в курсе насчет Андре. Да, он ушел, ну и пусть. Ушел, ну и что! — В глазах блестят слезы, но она держится молодцом, говорит сама себе: — С самого начала я знала, что этим кончится, подведем черту. — Молчание, потом со смехом: — Я не понимаю, как ты можешь ладить с мамой. Она стала невыносимой, эта история с лыжами закрутила ей голову.

Я даже подскочил.

— Какая история с лыжами?

— Как, ты не в курсе? «Комбаз–торпедо»?

— Что это такое?

— Последнее изобретение ее инженера… Правда, это совершенно секретно. Наверное, мне надо было промолчать. Жорж, только не говори, что ты не в курсе.

Мадам Лопез входит и сообщает, что комната готова. Эвелина встает. Я удерживаю ее за руку.

— Да, я посвящен. Но ты, откуда ты знаешь?