Буало-Нарсежак – Та, которой не стало. Волчицы. Куклы (страница 84)
— Что это с тобой?
— Ничего. Кое-что придумал. А что у тебя?
— Он сдался. Мы получили ангажемент. Ничего особенного, но все-таки: неделя в одном месте, неделя в другом. Поторапливайся. Мы уезжаем.
— Куда?
— В Монлюсон. Кинозал «Рекс».
Они выступали на следующий вечер, и их не так уж плохо принимали. Одетта радовалась своему возвращению на сцену и не скрывала радости. Она повела Пьера в лучший ресторан.
— Конечно, я потолстею, но такое дело нужно вспрыснуть! Улыбнись, Пьер, голубчик! У тебя всегда такой отсутствующий вид. Ты что, не рад?
— Рад.
— Чего ты опасаешься? Да с первого взгляда видно, что я твоя матушка.
Одетта взяла его за руку. Дутр убрал руку. Но Одетта не обиделась. Она была так счастлива…
— Если нас будут хорошо принимать, цена у нас поднимется. Мы имеем цену, как любой товар. А когда курс поднимается…
Дутр ел, уставившись в тарелку. Мысленно он работал над своим номером. Он наверняка сможет работать с шариками, монетами, платками, сохраняя тело неподвижным, но это будет невероятно трудно. Плавно двигаться он не должен, каждое движение теперь будет непрерывной чередой мелких отрывистых подергиваний. Интереснее всего будет работать с теми трюками, которые требуют наибольшей гибкости и предельной свободы движений. Фокусник— автомат — такого еще никто не видел!
— Неужели ты не проголодался?
— Ты что-то спросила?
— Спросила, почему ты не ешь?
— Ем.
Радость Одетты мало-помалу угасла. Она подозрительно вглядывалась в лицо Пьера.
— О чем ты думаешь?
Дутр поднял голову и улыбнулся одними губами искусственной неживой улыбкой, какой улыбался в зеркало. Глаза у него остались пустыми, неподвижными и глядели неведомо в какую даль. Одетта вздрогнула.
— Прекрати сейчас же! Прошу тебя! У тебя вид идиота, когда ты так омерзительно скалишься.
Пьер опустил глаза, втайне необыкновенно довольный. Вперед! Еще усилие, и он ускользнет ото всех. Чего-чего, а терпения у него всегда хватало. Стоило Одетте уйти или ему остаться одному в комнате, как он становился перед зеркалом и отрабатывал каждое движение глаз, тренировал каждый мускул лица. Работать над выражением глаз можно где угодно. Глаза должны утратить всякое выражение и стать блестящей стеклянной поверхностью, не замутненной ни единой мыслью. У Дутра есть образец. Достаточно вспомнить сестричек и мысленно посмотреть им в глаза. Дутр вспоминал одну или другую, и эту — всегда одну и ту же — помещал перед собой. Легкая боль в солнечном сплетении мгновенно помогала ему найти правильную позу: голова клонилась к правому плечу, взгляд стекленел. Поначалу было тяжело долго сохранять неподвижность. Тело протестовало. Сводило мускулы, ползли по спине мурашки. У Дутра возникало непреодолимое желание следить глазами за солнечным зайчиком, пылинкой. Ему предстояло научиться сводить на нет жизнь всех своих нервов и мускулов, о которых он и не подозревал и которые втайне бунтовали против насилия, привыкнув к свободной телесной жизни. Но его воля неведомыми путями добиралась до бунтовщиков и железной хваткой подавляла сопротивление. Вскоре он стал видеть в зеркале безликое, бесцветное существо и сам не узнавал его, поскольку оно никем и не было.
После Монлюсона они отправились в Тур, потом в Орлеан. Концы с концами кое-как сводили. Одетта худела, но худела от горя.
— Разве я не делаю все, что могу? — спрашивала она.
Дутр молчал. Собственно, он ее и не слышал, храня про себя все свои достижения. Пришел день, и он смог стоять с открытыми глазами на сквозняке, кисти его рук обрели однажды жесткую подвижность инструментов, управляемых на расстоянии, и наконец настал час, когда он смог оставить человеческую жизнь и погрузиться в волшебный сон механизма. Какая чудесная игра! Стоит приказать, и его не станет. Прощай, малютка Дутр! Его не будет больше нигде. Он станет невидимым и вездесущим, потому что манекен превратится для него в пункт наблюдения и он сможет видеть все, слышать все. Дутр чувствовал, что скоро сделается ловушкой, куда будут попадать чужие взгляды, что вокруг него возникнет зона торможения и люди, попав в нее, уже не смогут скрывать своих маний, навязчивых идей, тревог. Вот уже и Одетта…
— Ты не заболел? — спросила Одетта.
— Заболел? Нет.
— Значит, скучаешь.
— Мне некогда скучать.
Одетта наблюдала за ним с недоумением. Он всегда был замкнут, всегда щепетилен, но никогда до такой степени, как сейчас. С другой стороны, работал он упорно и тщательно, с ловкостью и виртуозностью, достойных самого большого успеха. И успех мало-помалу возвращался к ним. Они поехали в Лион. Газета «Прогресс» опубликовала заметку:
— Свой стиль ты нашел, — с горечью признала Одетта. — Но стиль у тебя опасный.
Одетта сочла, что он нашел стиль. Она не поняла, что Дутр окончательно переселился в свои сновидения. Справа от него стояла Хильда, слева — Грета, два ревнивых стража. С каждым днем он позволял себе на сцене все больше: зевал, прикрывая рот левой рукой, в то время как правая продолжала работать словно бы сама по себе, множа монетки или шарики. Приток публики увеличивался. Вийори пришел посмотреть представление. После спектакля он пригласил их пообедать.
— Должен признать, ваш мальчуган меня поразил, — сказал он Одетте.
— Какой мальчуган? — осведомился Дутр.
— Ты! Ты меня поразил!
— Я не мальчуган и никому не принадлежу, — бесцветным голосом произнес Дутр. — Я попросил бы вас быть более любезным!
Ошеломленный импресарио повернулся к Одетте.
— Вам его подменили? Это кто-то другой, или что-то произошло?
— Кажется, подменили, — вздохнула Одетта.
— Не стоит об этом, — прервал их Дутр. — Мне нужен ангажемент в Париже. В Париже я покажу номер, который поразит вас еще больше.
Вийори собрался возражать и закурил сигару.
— Я сказал, мне нужен Париж, — повторил Дутр. — И больше никаких кинозалов.
— Но позвольте… — начал Вийори.
— Вы вправе согласиться или отказаться, — продолжал Дутр тем же бесцветным голосом. — Для начала я взял бы двадцать тысяч.
Вийори и Одетта смущенно переглянулись. Не слова Дутра изумили их — сам Дутр, почти что нечеловеческая неподвижность лица и глаза, которые в один миг сделались стеклянными, как у чучела волка, например. Дообедали быстро, и Вийори тут же откланялся, пообещав внимательно изучить все возможности. Одетта с Дутром вернулись в гостиницу.
— Ты с ума сошел? — осведомилась Одетта.
— Нам он больше не нужен, — ответил Дутр. — И буду откровенен, ты мне не нужна тоже.
— Как? Ты хочешь меня…
— Ни в коем случае. Просто я стал достаточно самостоятелен, чтобы зарабатывать на жизнь и тебе и себе. Тебе не нужно больше работать. Ты любишь деньги. Я тебе их заработаю.
— Деньги, — с грустью повторила Одетта. — Если я потеряю тебя…
— Пустые слова, — обронил Дутр.
— О каком номере ты упоминал? Может, ты мне его покажешь?
— Покажу, если ты и вправду хочешь посмотреть, — ответил Дутр. — Но учти, ты сама меня попросила.
Он проводил Одетту до ее комнаты.
— Подожди у себя! Я переоденусь. Но предупреждаю, смотреть тебе будет нерадостно.
Одетта поняла, что сына она уже потеряла.
XII
Дверь открылась, и Одетта отступила на шаг. Дутр появился в новом с иголочки костюме, в большом, чересчур ярком галстуке и рыжеватом парике. Словно бы нарисованные глаза стеклянно блестели. Он приближался с важностью робота, слегка вытянув изящно согнутые кисти рук. Нога его, скользнув по паркету, вдруг застывала в воздухе, будто повиснув на шарнире, покачивалась по прихоти невидимого механизма и, опустившись на землю, опять делала скользящий шаг. Тело вздрагивало, и вслед ему начинала покачиваться голова, но тут же вновь застывала в неподвижности, возвращенная на место пружинкой, спрятанной в воротничке. Веки медленно моргали. Они не опускались до конца, оставляя белую полоску белка, светящуюся трещинку на неподвижном лице, от которой становилось не по себе больше, чем от блестящей эмали слепых глаз. Губы цвета малинового леденца были сложены в бездушную, любезно-снисходительную улыбку. Сделав четыре шага, молчаливый манекен остановился, и из-за несовершенства механизма, со скрипом и толчками изобразил что-то вроде поклона: плечи, отпущенные шарниром, обвисли, а руки закачались свободнее. Но пружина натянулась, и тело снова выпрямилось. Плечи вернулись на место не сразу, но зубчатое колесико повернулось еще немного, и они выпрямились. Манекен двинулся дальше. При каждом шаге ботинки его скрипели. На пуговице пиджака болтался чек:
— Остановись! — прошептала Одетта хрипло. — Остановись! Это все нелепо в конце концов!
Она встала со своего места и обошла манекен, не приближаясь к нему. Манекен стоял неподвижно. Веки подергивались, моргали. Вдруг неподвижное тело вздрогнуло, дрожь передалась ногам, и манекен, изменив направление, двинулся к Одетте.
— Не надо! — закричала она. — Хватит! Потрясающе, необыкновенно — согласна! Но, ради Бога, прекрати эту игру.
Автомат остановили, давление уменьшили, и руки, словно стрелки прибора, короткими толчками поползли вниз.