Буало-Нарсежак – Та, которой не стало. Волчицы. Куклы (страница 7)

— Чем ты занимаешься? — спросил Равинель.

— Я архитектор… А ты?

— Я? Да я простой коммивояжер.

Между ними сразу же устанавливается дистанция. Ларминжа, как бы между прочим, говорит Кадью:

— Мы вместе учились в лицее в Бресте. И даже, кажется, вместе сдавали выпускные экзамены… Сколько с тех пор воды утекло…

Согревая в ладонях рюмку с коньяком, он опять обращается к Равинелю:

— А твои родители? Как они?

— Они умерли.

Ларминжа вздыхает и объясняет Кадью:

— Его отец преподавал в лицее. Как сейчас вижу его… Всегда с зонтиком и портфелем. Улыбался он очень редко.

Что верно, то верно. Улыбался он редко. У него был туберкулез. Но зачем Ларминжа знать? И хватит об отце! Он всегда ходил во всем черном, и лицеисты прозвали его Сардиной. По существу, именно он внушил Равинелю отвращение к учебе. Вечно твердил: «Вот когда меня не будет… Когда ты останешься без отца…» И все время заставлял его учиться, учиться… Даже за столом он иногда отрывался от тарелки, нахмуривал густые брови, которые Равинель унаследовал от него, и пристально смотрел на сына: «Фернан, когда был заключен договор в Кампоформио?.. Формула бутана?.. Согласование времен в латинском языке?..» Будучи человеком педантичным и пунктуальным, он все записывал на карточки. Для него география была лишь перечнем городов, история — перечнем памятных дат, человек — перечнем костей и мышц. Равинеля и сейчас бросает в холодный пот, когда он вспоминает свои выпускные экзамены. И бывает, что ему, словно в кошмарном сне, приходят на ум странные слова: Пуэнт-а-Питр… меловой период… односемядольные… Если ты сын Сардины, то это навсегда. А что сказал бы Ларминжа, узнай он, что Равинель молил Бога, чтобы его отец поскорее умер, что он искал в его чертах признаки близкой смерти? Да, в медицине он подкован основательно! Он знает, что означает пена в уголках рта, кашель, мучающий человека по вечерам. Он знает также, что это значит — быть сыном смертельно больного человека. Вечно следить за его температурой, дрожать за его здоровье, зависящее от перемены погоды. Его мать всегда говорила: «В нашей семье долго не живут». И сама она умерла спустя несколько месяцев после смерти отца, умерла тихо, изможденная постоянными расчетами, как бы хоть что-нибудь сэкономить. Равинель был единственным сыном и, несмотря на свой возраст, считал себя круглым сиротой. Он так и остался сиротой. Что-то в его душе так и не раскрылось, и он вздрагивает всякий раз, когда хлопает дверь или когда его кто-то неожиданно окликает. Он боится прямых вопросов. И хотя никто не спрашивает теперь у него дату заключения договора в Кампоформио, он всегда боится попасть впросак, не суметь ответить на какой-то существенный вопрос. Бывало даже, что он забывал свой номер телефона или номер своей машины. Придет день, когда он забудет и свое имя. И станет ничем — ни чьим-то сыном, ни чьим-то мужем… Он станет человеком из толпы и, как знать, может быть, именно в этот день испытает подлинное счастье, которое до сих пор было ему заказано!

— А помнишь наши прогулки по Испанской косе?

Равинель медленно возвращается к действительности. Ах да! Это же Ларминжа.

— Хотел бы я знать Равинеля в то время, — говорит Кадью. — Я уверен, что он был крутой парень, не правда ли?

— Крутой?

Ларминжа и Равинель переглядываются и улыбаются, как если бы они заключили между собой какой-то договор. Конечно, Кадью этого не понять…

— Да, в общем-то он был крутой парень, — говорит Ларминжа и, обращаясь к Равинелю, спрашивает: — Ты женат?

Равинель смотрит на свое обручальное кольцо и краснеет. — Да, женат. Мы живем в Ангьене, неподалеку от Парижа. — Я знаю этот городок.

Разговор не клеится. Старинные друзья разглядывают друг друга. У Ларминжа на пальце тоже обручальное кольцо. Время от времени он вытирает глаза. Видно, что он не привык пить вино. Можно было бы расспросить его о жизни, но зачем? Жизнь других людей никогда не интересовала Равинеля.

— Ну как идет восстановление? — спрашивает Кадью.

— Идет потихоньку, — отвечает Ларминжа.

— И во сколько же обойдется уютная квартира без особых излишеств на первом этаже?

— Ну знаешь, это зависит от квартиры. Четырехкомнатная с ванной — около двух миллионов. Но ванная самая современная!

Равинель подзывает официанта.

— Еще по одной? — предлагает Кадью.

— Нет, у меня назначена встреча. Извини меня, Ларминжа.

Он пожимает их вялые руки. Ларминжа делает обиженное лицо. Ну что ж, если так, он навязываться не будет.

— Ты мог хотя бы с нами пообедать, — ворчит Кадью.

— Как-нибудь в другой раз.

— Непременно. Кстати, я хотел бы показать тебе участок, который недавно прикупил. Это у моста Санс.

Равинель поспешно уходит. Он упрекает себя за недостаточное хладнокровие, но что делать, если он так болезненно на все реагирует? А ведь другой на его месте…

Часы бегут. Он едет на бензоколонку в Эрдре. Замена масла в двигателе. Полный бак бензина. На всякий случай он наполняет еще две канистры. Потом едет к площади Коммерции мимо вокзала Бурс, пересекает эспланаду острова Жольетт. Слева остается порт, огни удаляющегося парома «Либерти», воды Луары, в которых отражается свет. Никогда еще он не чувствовал так остро все, что его окружает, не ощущал такой внутренней свободы. Но тем не менее грудь его болезненно сжимается и нервы напрягаются в ожидании неминуемого испытания. Мимо проходит бесконечный товарный поезд. Равинель считает вагоны. Тридцать один. Сейчас Люсьена выходит из больницы. Пусть она закончит свою работу. В конце концов, это ведь она все задумала. Да, нужен еще брезент! Он прекрасно знает, что брезент лежит позади него в пикапе, но все-таки оборачивается, чтобы проверить. Хороший брезент, марки «Калифорния», который он всегда демонстрирует как образец любителям отдыха на природе. Как только он выпрямляется, он замечает Люсьену, которая подошла совершенно бесшумно в своих туфлях на микропорке.

— Добрый вечер, Фернан… Ну как ты?.. Не очень устал? Она села в машину и сразу же сняла перчатки, чтобы послушать пульс Равинеля. Лицо ее вдруг нахмурилось.

— Ты что, нервничаешь? И потом, я чувствую, ты выпил.

— Так было нужно, — ответил он, нервно включая стартер. — Ты же сама мне посоветовала больше бывать на людях.

Машина катит по улице Фосс. В этот час разъезжаются подвыпившие посетителя кафе. Десятки огоньков пляшут в темноте, пересекаются. Это велосипедисты. Нужно быть очень внимательным, но Равинель — хороший водитель, хотя и не очень разбирается в механике. Он ловко лавирует. После причала ехать стало намного легче.

— Дай мне ключи, — тихо говорит Люсьена.

Он маневрирует, чтобы въехать в гараж задним ходом. Она закрывает дверь гаража. Сейчас Равинель с удовольствием выпил бы рюмку коньяку.

— Брезент, — напоминает Люсьена.

Она открывает дверь из гаража в дом, прислушивается. Потом поднимается по двум ступенькам и входит в дом. Равинель в это время вынимает брезент, раскладывает его, затем скатывает. Вдруг он слышит шум, которого так боялся… Вода… Вода, вытекающая из ванны… Сливная труба проходит в гараже. Ему уже неоднократно приходилось видеть утопленников, ведь людям его профессии часто приходится ездить вдоль рек. Утопленник — зрелище не из приятных. Черное, разбухшее от воды тело; кожа, лопнувшая там, где цепляли багром… Равинель с трудом преодолевает две ступеньки, ведущие в дом. Где-то там, в глубине тихого дома, вода вытекает из ванны с каким-то противным хлюпаньем… Равинель входит в коридор и останавливается на пороге спальни. Дверь в ванную комнату открыта. Люсьена склонилась над ванной, из которой вытекают остатки воды. Она что-то разглядывает… Брезент падает. Равинель не знает, то ли у него опустились руки, то ли брезент выскользнул сам… Он поворачивается и идет в столовую. Литровая бутылка вина по-прежнему стоит на столе возле графина. Он берет ее и пьет прямо из горлышка, пока хватает дыхания. Ну а дальше-то что? Нужно наконец решиться! Он возвращается, поднимает брезент.

— Расстели его, — приказывает Люсьена.

— Кого — его?

— Да брезент, черт возьми!

Равинель никогда не видел у нее такого злого и безжалостного лица. Он расстилает брезент. Получается нечто вроде большого зеленого ковра, который не умещается в ванной комнате.

— Ну как? — шепотом спрашивает Равинель.

Люсьена сняла пальто, засучила рукава.

— Ну как? — повторяет Равинель свой вопрос.

— А чего ты ожидал? После двух-то суток в воде…

Странная магия слов! Равинель вдруг ощутил пронзительный холод. Тот холод, который должна была ощущать Мирей. Ему хочется посмотреть на нее. Он наклоняется над ванной, голова его кружится. Он видит юбку, облепившую ноги, сложенные на груди руки, пальцы, сжимающие горло…

Вскрикнув, он отшатывается от ванны. Он увидел лицо Мирей, ее волосы, потемневшие от воды и прилипшие ко лбу, закрывшие глаза, словно какие-то водоросли. Он увидел также оскаленные зубы, застывший в какой-то странной гримасе рот…

— Давай-ка помоги мне, — говорит Люсьена.

Он опирается о раковину. Его безудержно рвет.

— Подожди… немного.

Все это ужасно! Но тем не менее он должен признаться, что ожидал еще худшего. Впрочем, те утопленники, которых он видел, провели в воде долгое время, плывя по течению вдоль черных коряжистых берегов. А здесь…