Буало-Нарсежак – Та, которой не стало. Волчицы. Куклы (страница 29)
Как Люсьена уверена в себе! Мирей мечется в постели. Что-то еще ее мучает… Какая-то смутная мысль… Она засыпает, но в последний момент успевает подумать: «Ведь он же ничего не заподозрил! Он так никогда и не вспоминал о первой страховке, которую подписал в мою пользу, чтобы вынудить меня подписать ту, другую…» Ее глаза закрываются, дыхание становится ровным. Она никогда не узнает, как близка была к тому, что называется угрызениями совести.
…А вот и солнце. После долгих часов забытья жизнь начинается заново. Мирей вертит головой. Она чувствует себя очень усталой, но улыбается, видя пальму в саду, весь ствол которой покрыт черноватыми волокнами. На занавесках бегают тени. Тихо шуршат листья пальмы. Все это наводит на мысль о неслыханной роскоши. Мирей уже позабыла все свои тревоги. Она богата. Вернее, они обе богаты. Подумать только, два миллиона! Со страховой компанией не возникнет никаких осложнений. Ведь срок в два года, предусмотренный для случаев самоубийства, уже истек! Теперь нужно быстрее поправиться. Все остальное в полном порядке!
На ум Мирей вдруг приходит все та же фраза:
— Здравствуй, Мирей! Хорошо спала?
Люсьена одета во все черное. Она улыбается Мирей, потом подходит к кровати своей мужской походкой, берет Мирей за запястье.
— Что у меня? — еле слышно шепчет Мирей.
Люсьена смотрит ей прямо в глаза, как бы взвешивая ее шансы между смертью и жизнью. Она хранит молчание.
— Это очень серьезно?
Под пальцами, охватившими запястье, пульсирует артерия.
— Это надолго, — вздыхает наконец Люсьена.
— Но скажи же мне, что у меня!
— Тихо!
Люсьена берет графин и уносит его, чтобы сменить воду. Мирей приподнимается на локтях, устремив взгляд на приоткрытую дверь, через которую видны светлые обои в коридоре. Она прислушивается к каждому звуку, к каждому движению Люсьены. Вот зажурчала вода в раковине… Вот струя ударила в дно графина, зашипела… Потом звук меняется — это вода достигла горлышка… Сколько времени нужно, чтобы наполнить графин? Мирей через силу смеется, но этот смех переходит в кашель:
— Все равно, мне надо было абсолютно доверять тебе… Потому что до самой последней секунды у тебя был выбор.
Люсьена закрывает кран, медленно обтирает графин висящим на стене полотенцем. И цедит сквозь зубы:
— А что, думаешь, я не колебалась?
ВОЛЧИЦЫ[2]
I
— Теперь-то уж мы выпутались, — сказал Бернар.
Постукивали на стрелках колеса, скрипели дощатые перегородки; я уже много часов сидел, прислонясь спиной к мешку с картошкой, и все сильнее ощущал каждую его выпуклость, впивавшуюся мне в поясницу, давившую на ребра; сквозь дырявую крышу тянуло сыростью и копотью паровозной топки, а надсадное дыхание локомотива перемежалось с ударами буферов. Вслед за Бернаром поднялся и я; тело у меня затекло и ныло, а тут вагон тряхнуло, и я полетел на мешки, но сильная рука Бернара поставила меня на ноги.
— Смотри-ка! — крикнул он. — Это Ла-Гийотьер.
— Не Ла-Гийотьер, так что-нибудь другое.
— А я тебе говорю, Ла-Гийотьер!
Я приник к крошечному люку, но увидел лишь очертания вагонов, белесый дым да зеленые и красные огни семафоров. Бернар придвинулся ко мне.
— Ну как?.. Не очень устал?
— Мочи больше нет.
— Я тебе помогу.
— Не надо.
— Элен живет совсем рядом.
— Бесполезно.
— Ну не глупи, Жерве, старина.
— Я тут поразмыслил… Не хочу и дальше быть тебе обузой. Отыщу другой поезд, идущий на Юг — в Марсель, Тулон, не важно куда… Как-нибудь выкручусь.
— Тихо!.. Военный эшелон!
Поравнявшись с составом, который, словно стена туннеля, отражал грохот, производимый нашим поездом, мы замедлили ход. Замелькали платформы с приземистыми танками, пушками, укрытыми брезентом и напоминающими стреноженных скакунов. На мгновение мне захотелось, чтобы наш поезд остановился. Тогда Бернар не сможет выйти! Не сможет добраться до Элен! Не сможет больше без конца твердить, какой он везучий! До чего осточертело мне это его везение! С самого начала «странной войны», а особенно с тех пор, как мы оказались бок о бок в лагере для военнопленных, в ужасающей тесноте барака, Бернар задавил меня своей не знающей удержу и чрезмерно горячей дружбой. «Ты, Бернар, хуже кюре!» — шутили порой в бараке. Я же не имел права противиться этой дружбе, поскольку он раз и навсегда решил, что я его друг, и выбрал меня, чтобы поведать мне о своей жизни, что и делал чуть ли не каждый день, заканчивая очередное излияние обязательным: «Ты-то меня понимаешь! Какое счастье, что ты со мной, Жерве!» Под тем предлогом, что я не получаю посылок, он делился со мной своими. Властно совал мне в карманы сигареты, шоколад. За два года не наберется и двух свободных часов, когда бы я мог уединиться и насладиться одиночеством. Я курил табак Бернара, носил кальсоны Бернара, был пленником Бернара. А когда Бернар решил бежать, он, ясное дело, потащил за собой и меня. «Со мной тебе нечего бояться, мой маленький Жерве!» И самое поразительное — он был прав. В самый разгар зимы мы прошагали пол-Германии, перешли границу, и все без сучка без задоринки. А теперь вот подъезжали к Лиону — грязные, заросшие, оборванные, похожие на бродяг, но живые и невредимые. Бернар ликовал. Что до меня…
Я уселся на мешок и машинально пошарил в кармане. Но сигареты давно кончились. Наскреб несколько крошек табака и принялся сосать их; в это время вагон въезжал на поворотный круг. На фоне люка смутно белело лицо Бернара. Возможно ли? Неужто мы и впрямь расстанемся? Достанет ли у меня наконец сил жить одному, по собственному разумению, как полагается мужчине?
— Взгляни-ка! — крикнул Бернар. Я послушно встал. — Видишь?.. Это Лион.
Мы обогнали эшелон с пушками и медленно продвинулись вперед в сырой темноте, звуки разносились далеко вокруг и отдавались слабым эхом. Бернар объяснил:
— Нам надо добраться до бульвара Жана Жореса.
Мне были знакомы мельчайшие модуляции его голоса, и я без труда ощутил переполнявшую его радость.
— Жерве, — вновь заговорил он, — давай без шуток. Ты пойдешь со мной, да?
— Нет.
— Но тебя же, дубина ты этакая, сцапают еще до рассвета. Я ведь тебя знаю.
— Пусть я не такой шустрый, как ты, но, будь уверен, выкарабкаюсь.
— Послушай, Жерве, сейчас не время…
Ну что ж, проповедью больше, проповедью меньше. Я не слушал, что он там несет, а думал об Элен, теперь такой близкой. В сущности, я никогда не переставал думать о ней. С самого начала! С тех пор, как Бернар стал делиться со мной… Элен была одной из «крестных»[3]. Бернару могла попасться какая-нибудь великодушная дура. Нет же! Везение и на этот раз не изменило ему. Он вытащил счастливый билет в лотерее, где разыгрывались «крестные». Элен — умница, тонкая, культурная. Я знал это: Бернар заставлял меня читать все ее письма. Отвечая ей, он спрашивал буквально о каждом слове. «А ты бы так написал? А так можно сказать?» Бедняга Бернар переживал, что плохо образован, и всегда боялся показаться смешным. И все же он был смешон, но при этом было невозможно его высмеять или грубо отшить. Иногда, чтобы хоть на время отдохнуть от барачного шума, от ссор и перепалок, он уводил меня за бараки. «Видишь ли, все это очень непросто, — тихо говорил он. — Да, я неплохо зарабатываю на жизнь. Но я человек не ее круга и отдаю себе в этом отчет. Ей нужен такой, как ты, талантливый и все такое. Так вот, как дать ей понять, что я ее люблю?.. Как бы ты это сделал?»
— Я прямо сказал бы ей о своих чувствах.
— Хотелось бы как-нибудь покрасивей.
— Знаешь, любовь скорее похожа на карикатуру.
Я знал, такие слова выводили Бернара из себя. Он уходил, с размаху ударяя ботинком по сугробу, но стоило ему застать меня за штопкой или за стиркой моих шмоток, как тут же раздавалось: «А ну дай сюда. Ох и никудышный ты малый! Чему вас только в школе учат!» Сам он был великолепно приспособлен к жизни в любых условиях, а в превращении консервных банок, картонных коробок и всякого никому не нужного хлама, раскиданного по бараку, в предметы первой необходимости равных ему не было. Стоило пройти приступу гнева, как он начинал кружить вокруг меня.
— Ну что, хочешь еще об Элен поговорить?
— Я только хотел посоветоваться, — умолял он. — В своем последнем письме…
Элен превратилась в наваждение. Трудно сказать, сколько раз показывал мне Бернар любительскую фотокарточку, которую она послала ему перед самым поражением июля 1940 г. и которая с каждым днем все сильнее пачкалась в его бумажнике; склонившись над ней, прижавшись друг к другу плечом, мы подолгу рассматривали размытое нечеткое изображение — белесое личико, уложенные на затылке волосы. Темные глаза, разумеется, не выражали ничего, кроме скуки от позирования перед фотокамерой, но нам они казались то нежными, то загадочными, то тревожными, то томными. «Мне она представляется высокой, — рассуждал Бернар, — слегка похожей на учительницу». Для него существовало три типа женщин: проститутки, учительницы, то есть серьезные женщины, не терпящие ни малейшей фамильярности в обращении, и дамы «высшего света» — в эту категорию он зачислял принцесс и разного рода «звезд». Он строил планы, в мечтах уже продавал лесопилку и обзаводился в Лионе другим делом — каким, он пока затруднялся сказать: все зависело от вкусов Элен. «Судя по кварталу, в котором она живет, состояние у нее дай Бог. Эне — квартал святош, квартирки там что надо. Шелковые обои и все такое прочее». Забавы ради, а возможно, как знать, и из ревности я постоянно его подначивал, но он уже все предусмотрел: согласен сколько понадобится ходить к мессе, согласен терпеливо выносить родственников Элен, тем более что их не так уж много, согласен… А потом он вдруг взрывался, багровел: «Все-таки я не какой-то там приютский, нет! Может, я побогаче их, вот получу наследство от дяди, да и куплю их дом со всей улицей в придачу!»